Глава 7. Имперская конфедерация Хунну.

68

го ханского рода, институт соправительства, курултай); 6) особый характер отношений с земледельческим миром.

Выделяются три модели (типичная, данническая, завоеватель­ная) кочевых империй: 1) кочевники и земледельцы сосуществуют на расстоянии, получение прибавочного продукта осуществляется посредством дистанционной эксплуатации: набеги, вымогание "по­дарков" (в некотором смысле рэкет) и т. п. (хунну, сяньби, тюрки, уйгуры и пр.); 2) земледельцы подчинены кочевникам, форма экс­плуатации — данничество (Золотая Орда, империя Юань и пр.); 3) номады завоевывают земледельческое общество и переселяются на его территорию, на смену грабежам и данничеству приходит ре­гулярное налогообложение земледельцев и горожан (Северная Вэй, государство ильханов и пр.) (Крадин, 1992: 166 —178).

Хуннская держава представляла собой классический вариант типичной кочевой империи. Ее возникновение является классичес­ким примером, подтверждающим вышеизложенные положения. В течение многих столетий северные "варвары" совершали перио­дические нашествия на китайские царства. Но ни разу для совер­шения набегов номады не создали империальной организации. Для этого не было никакой необходимости. Китайцы главным образом были заняты внутренними проблемами, а кочевники могли время от времени совершать успешные набеги на юг либо торговать с земледельцами, чтобы получать необходимую скотоводам ремес­ленно-земледельческую продукцию.

Однако после 221 г. до н. э., когда было создано первое цен­трализованное общекитайское государство — империя Цинь, поло­жение в корне изменилось. Теперь номадам противостояло единое мощное экспансионистское государство. Это государство имело прочную централизованную экономическую базу, обладало много­численной вымуштрованной армией с опытными военачальниками и вело активную внешнюю завоевательную политику. Таким обра­зом, баланс сил между "севером" и "югом", между номадами и Поднебесной изменился явно не в пользу кочевников. С этого вре­мени начинается принципиально новый этап во взаимоотношениях между Китаем и Степью.

Хунну быстро почувствовали последствия объединения Китая. Уже в 215 г. до н. э. по приказу правителя Цинь военачальник

69

И. Н. Крадин. Кочевники Евразии

Мэн Тянь возглавил громадную армию численностью, по разным китайским источникам, от 100 до 500 тыс. человек (Аидай, 1958: 15) и отвоевал у кочевников Ордос, славившийся своими тучными пастбищами. На отвоеванных территориях Мэн Тянь проложил дороги, воздвиг более 40 крепостей и заселил их ссыльными пре­ступниками. Еще более впечатляющим было строительство Вели­кой Китайской стены (ваньли чанчэн — "стены длиной в 10 тыс. ли"), которая по замыслу Цинь Ши-хуаньди должна была стать надежным барьером на пути варварских набегов с севера. В ее со­оружении принимали участие громадное количество солдат, осуж­денных преступников, государственных рабов и крестьян-общинни­ков, принудительно мобилизованных на работы из всех провинций империи.

Чтобы успешно противостоять Китаю, кочевникам необходимо было объединиться в кочевую империю. Однако в отличие от пле­менной федерации политическая структура степной империи была высоко персоналистской, зависела от индивидуальных способнос­тей ее правителя. Шаньюй (каган, хан) никогда не был окружен столь пышным и таинственным церемониалом подобно китайским императорам или другим правителям земледельческих стран. Его цель была вполне материальной — организовать получение добычи и распределить ее между племенами. Он мог лично не принимать участие в грабительских набегах и сражениях, "но как самодержцу степной империи ему необходимы были качества воина. "Имперс­кий хан должен был вести своих подданных к успеху на поле боя и в вымогательстве богатства у оседлых правительств" (Fletcher, 1986: 23). Если правитель степной державы не удовлетворял ожи­даний племен, империя могла распасться на более мелкие "квази-имперские политии. Наконец, когда шаньюй умирал, существовал определенный риск развала степной империи. Его наследникам недостаточно было предъявить свои законные права на престол, помимо этого они должны были продемонстрировать наличие ре­альных личных способностей.

Расцвет хуннского общества и образование степной империи принято связывать с именем второго известного из летописей ша­ньюя хунну Модэ. На первых страницах 110-й главы своих "Исто­рических записок" Сыма Цянь подробно рассказывает о трудном

_Глава 7. Имперская конфедерация Хунну..._ 121

восхождении Модэ к вершинам власти (Бичурин, 1950а: 46—48; Аидай, 1958: 16; Материалы, 1968: 38—39). Согласно данному повествованию, Модэ был нелюбимым царевичем и не рассмат­ривался в качестве претендента на хуннский престол. Однако он продемонстрировал личное мужество и получил за это в управле­ние один из "уделов" племенной конфедерации. В своих владениях царевич начал готовиться к перевороту. Он приказал своим воинам беспрекословно повиноваться его приказам и выстрелил сначала в своего коня, любимую жену, а затем в коня шаньюя-отца. Всем, кто отказался повиноваться, Модэ повелел отрубить голову. После этого на охоте он с помощью своих сторонников убил отца и со­вершил государственный переворот.

Парадоксально, но этот в немалой степени фантастический рассказ длительное время воспринимался исследователями как воспроизведение реальных событий (см., напр.: Гумилев, 1960; Ма Чаншоу, 1962; Сухбаатар, 1980 и др.). Однако он имеет мно­гочисленные сходства с эпическими и сказочными произведения­ми. Во-первых, в сюжете прослеживается четкая композиционная структура, события разворачиваются по нарастанию в соответствии с принципом "кумулятивности ' (как, например, в русской сказке про репку). Во-вторых, все события в рассказе о Модэ повто­ряются трижды (ср., например, сказку о Сивке-Бурке), но каж­дый раз с кумулятивным нарастанием напряжения. Сначала Модэ стреляет в своего коня, затем в жену и коня своего отца. Только на третий раз он добился единодушной поддержки своих воинов. В-третьих, в рассказе присутствуют такие традиционные для эпоса и сказок элементы, как конь и жена. Дважды приходится Модэ расставаться с "любимыми" женами и "любимыми" скакунами. Четвертое сходство с эпосом заключено в положительной оценке главного персонажа, независимо от того, какие поступки (убийство отца, массовый террор) он совершает (подробнее см.: Крадин, 1996: 28—34). Все это дает основание сделать вывод, что изла­гаемая Сыма Цянем в "Исторических записках" версия прихода Модэ к власти не является пересказом реально произошедших событий. Скорее всего до китайского историографа дошел рассказ, слышанный им (или его информатором) от какого-либо хуннского сказителя или певца. В рассказе причудливо переплетаются отзву­

|22_/V. Н. Крадин. Кочевники Евразии_

_Глава 7. Имперская конфедерация Хунну..._123

ки реальных исторических событий и элементы поэтического, эпи­ческого произведения. Из всего вышеизложенного можно сделать только один вывод — Модэ определенно являлся узурпатором, захватившим власть силой. Однако восстановление реальной исто­рической картины скорее всего не подлежит реконструкции.

Основой доминирования хунну в Центральной Азии стала отлаженная военная система. Китайские источники неоднократно свидетельствуют о воинственном образе жизни северного соседа. С раннего детства мальчики и юноши тренировались в стрельбе из лука и скачках на лошадях. Все взрослые мужчины входили в состав военно-иерархической организации хуннского общества (Аи­дай, 1958: 3, 31; Материалы, 1968: 34, 36). Хронисты образно именовали Хуннскую державу "царством военных коней , самих номадов сравнивали с "вихрем или "молниями , а в официаль­ных документах в противопоставление оседлым китайцам хунну именуются как народы, натягивающие луки (Лидай, 1958: 32; Материалы, 1968: 48, 75). Однако сама по себе милитаризация образа жизни являлась только предпосылкой для последующих успешных баталий. Более важную роль сыграли организационные и военные преобразования, произведенные шаныоем Модэ, и в особенной степени введение им так называемой "десятичной" сис­темы и жесткой военной дисциплины. Преимущества "десятичной" системы достаточно очевидны. Военная история дает бесчислен­ное множество примеров, когда малочисленные армии побеждали превосходящих противников только из-за того, что имели лучшую внутреннюю организацию.

В периоды могущества Хуннской державы племена метро­полии" практиковали в отношении соседей различные формы дис­танционной эксплуатации и данничество. Они получали дань, на­пример, со своих заклятых врагов протомонголов (дунху, ухуаней). Обложены данью были и народы Саяно-Алтая и Тувы. Они уп­равлялись хуннскими наместниками и поставляли в метрополию руду и ремесленную продукцию (Бичурин, 1950а: 103, 105, 144, 216, 19506: 161, 188; Лидай, 1958: 244; Материалы, 1973: 54, 126; 1984: 65, 297—298, 328 и др.). Оседлое население богатых оазисов "Западного края" платило номадам дань шерстью, тканя­ми, изделиями ремесленников, было обложено ямской повиннос­тью. Кочевники контролировали и прибыльные караванные пути в страны Запада (Бичурин, 1950а: 45-50, 55, 1950б: 155, 218; Лидай, 1958: 16, 18, 29, 205, 208, 241; Материалы, 1968: 38-39,

41, 43; 1973: 25-26, 30, 49, 125; 1984: 65, 70).

Другой не менее распространенной формой эксплуатации на расстоянии было осуществление набегов на соседей с целью гра­бежа и захвата пленников. Наконец, известно, что народы, зави­симые от хунну, были обязаны поставлять воинские контингенты для участия в боевых действиях на стороне метрополии кочевой империи или выполнять аналогичные обязанности на своей терри­тории (Бичурин, 1950а: 154, 19506: 155, 214; Материалы, 1973:

125; 1984: 75 и ДР.).

Следует оговориться, что такое положение существовало не всегда. В периоды кризисов и ослабления Хунну народы, зави­симые от державы, переставали платить дань, поставлять воин­ские формирования и даже сами (и/или в сговоре с китайцами) совершали набеги на владения бывшего сюзерена. Но как только ситуация внутри метрополии кочевой империи стабилизировалась, карательные рейды хуннских полководцев приводили бунтовщиков и изменников к покорности. Такое положение сохранялось практи­чески до распада Хуннской империи в середине I тыс. н. э.

Экономика степной империи

Китайские хроники сохранили описание образа жизни кочевни­ков-скотоводов хунну. В самом начале своего знаменитого 110-го цзюаня "Ши цзи" Сыма Цянь пишет о северных соседях: "Из домашнего скота у них больше всего лошадей, крупного рогато­го скота и овец... Мальчики умеют ездить верхом на овцах, из лука стрелять птиц и мышей; постарше стреляют лисиц и зайцев, которых затем употребляют в пищу; все возмужавшие, которые в состоянии натянуть лук, становятся конными латниками... в мирное время все следуют за скотом и одновременно охотятся на птиц и зверей, поддерживая таким образом свое существование, а в тре­вожные годы каждый обучается военному делу для совершения нападений" (Лидай, 1958: 3; Материалы, 1968: 34).

124_ Н. Н. Крадин. Кочевники Евразии_

_Глава 7. Имперская конфедерация Хунну..._125

в массовом масштабе возможны только там, где количество годо­вых атмосферных осадков не менее 400 мм или имеется разветв­ленная речная сеть (Масанов, 1995: 41). Большая часть территории Монголии, где кочевали со своими стадами хунну, под эти условия не попадает (Мурзаев, 1952: 192, 207, 220-233). Там всего 2,3% земель пригодны для занятия земледелием (Юннатов, 1946).

К тому же отказ от пасторального образа жизни рассматривал­ся номадами как крайне нежелательная альтернатива. Психология кочевника отрицательно относилась к стационарности как к про­явлению, оскорбляющему самолюбие свободного номада. Не слу­чайно, например, у позднесредневековых татар существовала по­говорка "Чтоб тебе, как христианину, оставаться всегда на одном месте и нюхать собственную вонь" (Меховский, 1936: 213, прим. 43). Поэтому, как показывают многочисленные этнографические данные, перешедшие к занятию земледелием кочевники рассмат­ривали свое состояние как вынужденное и при первой же возмож­ности возвращались к подвижному скотоводству (Марков, 1976: 139-140, 163, 165, 243-244; Khazanov, 1984: 83-84; Косарев, 1991: 46-50 и др.).

По данным причинам кочевники чаще предпочитали разви­вать сельскохозяйственный сектор в экономике путем включения в состав своих обществ земледельческого населения, попавшего в степь из соседних государств. Это могли быть: 1) угнанные в плен крестьяне и ремесленники; 2) лица, бежавшие к номадам в силу различных обстоятельств (преступники, должники, рабы и иные эксплуатируемые категории и др.); 3) жители присоединенных к кочевой империи оседлых народов.

Все эти варианты известны и в хуннской истории. Описание отношений между Хань и Хунну дает богатый цифровой матери­ал в отношении пополнения земледельческо-ремесленного сектора хуннской экономики из числа угнанных китайцев. Можно выде­лить три волны в походах номадов за военнопленными в Китай. Первая волна — это период правления первых трех хуннских ша-ныоев (Модэ, Лаошана и Цзюньчэня), этап чередования набегов и вымогания "подарков" из Китая. В летописях упоминания об уводе населения в степь даются под 166—162(?) и 158 гг. до н. э., хотя, возможно, пленники угонялись на протяжении всей пер­

Как это ни странно, но нечто похожее увидел спустя полто­ра тысячелетия венецианский купец Марко Поло: "Зимою татары живут в равнинах, в теплых местах, где есть трава, пастбища для скота, а летом в местах прохладных, в горах да равнинах, где вода, рощи и есть пастбища. Дома у них деревянные, и покрывают они их веревками; они круглы; всюду с собой их переносят... Жены, скажу вам, и продают, и покупают все, что мужу нужно, и по домашнему хозяйству исполняют, мужья ни о чем не заботятся; воюют да с соколами охотятся на зверя и птицу" (Книга Марко Поло, 1956: 88). Впрочем, аналогичные описания содержатся и в отношении еще более поздних кочевников (Пржевальский, 1875: 141; Майский, 1921: 33~35; Ка линовская, Марков, 1987: 59~60;

Радлов, 1989: 130, 153-162, 168, 260, 335 и др.).

Однако еще более удивительно, что численность населе­ния у хунну и количество скота вполне сопоставимы с числен­ностью монголов начала XX в. и поголовьем их стад (Хазанов, 1975: 264-265; Тортика и др. 1994). Таким образом, с извес­тной долей уверенности можно предполагать, что многие важ­нейшие черты хозяйства, социальной организации, быта и, воз­можно, даже менталитета кочевников монгольских степей были детерминированы специфической экологией обитания подвиж­ных скотоводов аридных зон и в своей основе мало изменились со времен глубокой древности вплоть до рубежа нового времени. В целом такая экологическая и экономическая адаптация предпола­гала достаточно ограниченный (а с точки зрения современного "ци­вилизованного" человека суровый) способ существования. "Бедный кочевник — чистый кочевник", — сказал О. Латтимор (Lattimore, 1940: 522). И самое удивительное, на какой основе хунну и их на­следникам удалось создать в степи грозные "кочевые империи"?

Казалось бы, проще всего для кочевников дополнять свою экономику иными видами хозяйственной деятельности, в первую очередь земледелием, тем более что многочисленные факты сви­детельствуют о наличии у них зачатков собирательства и земле­делия (Хазанов, 1975: 11-12, 117; Марков, 1976: 159, 162-167; 209-210, 215-216, 243; Гаврилюк, 1989: 35-37; Косарев, 1991: 48-53; Масанов, 1995: 73-76 и др.). Но оседлость и земледелие

126_Н. Н. Крадин. Кочевники Евразии_