Глава 10. Социальная структура ранних кочевников... 201

подсчетов, оказывается, что те или иные черты погребальной об­рядности были значимы в следующих случаях: место смерти — 2 раза, условия смерти — 8 раз, возраст — 11 раз, пол — 19 раз, социальное взаимодействие — 28 раз, социальные позиции — 38 раз (Binlorcl, 1971, table IV). I аким образом, именно обще­ственное положение человека, а не идеологические воззрения на­иболее полно отражается в погребальной обрядности этноистори-ческих народов. Мы вправе распространить этот вывод и на более ранние исторические периоды.

Вне всякого сомнения, нельзя жестко привязывать те или иные типы погребений к конкретным социальным прослойкам по при­чине фрагментарности нашей источниковой базы и отсутствия ин­формации о социальной структуре изучаемого общества в целом. Однако при соблюдении определенных методических процедур можно вполне корректно судить, например, об эгалитарном или стратифицированном характере структуры исследуемого социума.

Более того, можно согласиться с мнением, что сложность со­циальной стратификации в известной степени может коррелировать со сложностью социальной системы. С другой стороны, с возник­новением ограниченного доступа к ресурсам не могло не появиться желания закрепить подобное неравенство наследственно, что, в свою очередь, должно было сопровождаться увеличением количес­тва рангов, различием между разными группами и усложнением социальной системы в целом (Brown, 1981: 26).

Отечественная археология эволюционировала своим путем, и теоретические дебаты между процессуалами и постпроцессуалами, проходившие на Западе, ее практически не затронули. В нашей науке в советский период ее развития особое внимание уделялось социологическим построениям (даже в ущерб иной проблемати­ке). При этом интерпретации социальной структуры архаических обществ производились с точки зрения формационной теории, марксистско-ленинского учения о классах и государстве. Однако методические разработки в американском неоэволюционизме тео­рий среднего уровня оказались востребованными среди отечест­венных археологов. Для большинства авторов, не имевших досту­па к зарубежной литературе, это оказалось возможным благодаря фундаментальной работе В. М. Массона (1976). Помимо этого в

118_Н. Н. Крадин. Кочевники Евразии_

_Глава 10. Социальная структура ранних кочевников... 203

1970-1990-е гг. в советской и современной постсоветской науке также было опубликовано значительное число интересных обзор­ных и теоретических исследований, посвященных методике анализа социальной структуры по данным археологии (Грач, 1975; Доб-ролюбский, 1982; Бунятян, 1985; Алекшин, 1986; Генинг и др., 1990; Гуляев, 1990; Аф анасьев, 1993а; 19936; Ва сютин, 1998; Харке, Савенко, 2000; 2000а; Берсенева, 2005 и др.).

Кроме этого к настоящему времени в отечественной археологии накоплен большой опыт конкретно-исторических исследований со­циальной структуры обществ кочевников-скотоводов (Добролюбс-кий, 1978; Грач, 1980; Курочкин, 1980; Генинг, 1984; Бунятян, 1985; Акишев, 1986; Бойко, 1986; Савенко, 1989; Медведев, 1999; Матвеева, 2000; Гишкин, Дашковский, 2003; Шарапова, Берсенева, 2006 и многие др.).

Все это позволяет сформулировать ряд основных теоретических допущений, которые дают возможность создать методологические основы реконструкции социальной структуры ранних кочевников евразийских степей. Главное из них может быть охарактеризовано как энергетическая теория власти. Еще Б. Рассел отмечал, что для социальных наук понятие "власть" имеет столь же фундаменталь­ное значение, что и понятие "энергия" для физики (Russel, 1938). .Л. Уайт показал, что вся история человеческой культуры есть процесс расширения объемов и источников используемой людьми энергии (2004). Р. Адаме применил данные идеи к институтам общественной иерархии и власти (Adams, 1975), оговаривая при этом, что власть имеет не физическую, а культурную и психоло­гическую природу. По Адамсу, любое стабильное человеческое сообщество является открытой энергетической системой, которая обменивается энергией с внешней средой и преобразует эту энер­гию. Любая система стремится к уменьшению внутренней энтро­пии. Концентрация власти и введение иерархии способствуют луч­шей адаптации, уменьшают энергетические потери.

Начиная с появления вождеств, контроль над энергией при­нимает иерархически централизованный, отделенный от широких масс характер. Для закрепления данных принципов общественной структуры используются механизмы сакрализации правителя, пе­редачи власти по наследству, ограничения доступа к управлению на основе эндогамии. Далее, по мере усовершенствования средств контроля энергетических потоков, расширяются объемы и способы воздействия власти.

Исходя из этих идей, величина власти обусловлена масштабом контроля над источниками энергии (продуктивные ресурсы, воен­ная добыча, товарооборот и др.), накопителями энергии (склады, у номадов — стада, сокровищницы и пр.) и контролем над пере­распределением энергетических потоков. Следовательно, чем выше был статус индивида, тем более пышным являлся опущенный с ним в могилу инвентарь (одежда, украшения, оружие, предметы быта, пища и т. д.). Однако очень многие так называемые "цар­ские" погребения древних цивилизаций и культур ограблены. По этой причине можно согласиться с теми исследователями, которые полагают, что такой критерий, как количество энергозатрат при возведении погребальных сооружений, как правило, коррелируется с рангом умершего, объемом его власти при жизни и может быть применим для реконструкции социальной структуры архаического общества (Binfrod, 1971; Tainter, 1975; 1978; Масон, 1976: 169; Добролюбский, 1978: 113-114; Кореняко, 1979: 7; Brown, 1981: 28—29; Gibson, 1984: 166; Бунятян, 1985: 72 — 73; Генинг и др. 1990: 191, 193-194; Аф анасьев, 1993а: 5; Ма твеева, 2000: 7, 195; Уасон, 2003: 166 и др.).

Необходимо иметь в виду, что процедура конкретной социо­логической интерпретации погребальной обрядности должна быть достаточно гибкой и основываться не только на определенной те­оретической концепции, но и на способах интерпретации следов социального поведения, отмеченных в археологических находках (Brown, 1981: 26). При этом можно избрать несколько разных способов исчисления трудовых затрат (Бишони, 1994: 154 — 155). Наиболее часто исследователи идут по пути выделения нескольких типов погребений, отличающихся размерами, формой и сопроводи­тельным инвентарем. Нередко для этого используется факторный и/или кластерный анализ (Hodson, 1970; Tainter, 1975; Milisauskas, 1978; Бунятян, 1985; Афанасьев, 1993а; Матвеева, 2000; Тишкин, Дашковский, 2003 и др.).

В другом случае можно использовать так называемые кривые богатства, основывающиеся на количестве значимых и престижных

204_Н. hi. Крадин. Кочевники Евразии_

_Глава 10. Социальная структура ранних кочевников... 119

Финансы богатства представляет собой совокупность пред­метов, которые обычно не имеют утилитарного значения (ценные вещи, изделия из благородных металлов, драгоценности, первобыт­ные деньги и др.) и могут служить в качестве оплаты. Они могут быть получены посредством ре дистрибуции, внешнего обмена или же созданы трудом ремесленников, обеспечивающих потребности элиты. Нередко финансы богатства используются как оплата раз­личным чиновникам и должностным лицам. Их очевидные пре­имущества — возможность длительного хранения и перемещения даже на большие расстояния. Недостаток их в том, что они не предназначены для непосредственного потребления или использо­вания и должны быть конвертированы в необходимые продукты.

Как данное разделение фиксируется в археологических матери­алах? С одной стороны, скорее всего следует обратить внимание на редкие предметы, получаемые издалека. Во многих обществах именно контроль за внешним обменом служил важным каналом усиления власти тех, кто осуществлял его над торговлей. С другой стороны, возможно, определенное понимание в этом может дать сравнительное изучение комплекса артефактов из захоронений и синхронных им поселений. Утилитарные артефакты, часто встреча­ющиеся при раскопках мест поселений архаического человека, как правило, не могут служить символическим показателем высокого социального ранга усопшего. Наконец, представляется важным раз­граничивать символы собственно богатства и символы "власти . Далеко не всегда предметы, которые могли бы указывать на высо­кий имущественный и/или социальный статус погребенного, могут свидетельствовать о его властных полномочиях (Brown, 1981: 30, 36; Chapman. Ranclsborg, 1981: 9; Renfrew, 1984: 24).

Обычно вслед за М. Вебером принято понимать власть как способность навязывать свою волю другим, даже вопреки их со­противлению (Weber, 1922: 28; Fried, 1967: 13; Mann, 1986: 6; Куббель, 1988: 28-29). Сл едовательно, символы власти — это особые предметы, которые указывают на политический статус его владельца. Символика власти многообразна. Она появляется еще в эгалитарных и ранжированных обществах, где имеет ярко выра­женный половозрастной характер (пищевые табу, право на получе­ние имени, татуировку, ношение оружия и т. д. только после ини­

предметов в захоронении (Hodson, 1979; Гей, 1993; Бернабей, и др. 1994; Медведев, 1999: 118-128; 2004 и др.), или выявить редкие и/или получаемые издалека предметы [Brown, 1981: 30, 34, 36; Wason, 1994). В третьих случаях можно оценить богатства в пересчете на драгоценные металлы и определить их реальную стоимость на период совершения погребения (Ransborg, 1974; Гав-рилюк. 2000).

В этой связи уместно задать вопрос: что являлось "богатством и что не представляло особой ценности для исследуемого общества? В современном смысле богатство рассматривается как следствие имущественного неравенства. Оно является основанием экономи­ческой стратификации и понимается как совокупность различных материальных активов, включая доходы, всевозможные формы движимого и недвижимого имущества (Kottak, 1997: 276).

Несмотря на то, что это определение было взято из учебника по антропологии, представляется сомнительным распространять его на архаические культуры, в которых экономика имела престижный характер и основывалась не на товарно-денежных отношениях, а на принципе дарообмена (Мосс, 1996; Салинз, 1999 и др.). Далеко не всегда количественные показатели отражают реальный статус и престиж индивида в архаических обществах, поэтому при изучении погребальной обрядности вряд ли стоит основываться только на количественной стороне так называемого "богатства". Однако как в таком случае выявить качественную составляющую неравенства?

Возможно, отчасти эту проблему можно разрешить посред­ством разграничения обычных финансов и финансов богатства (Earle, 2002: 192 — 194). Обычные финансы представляет собой аккумулируемые излишки повседневных товаров — продукции земледелия, животноводства и охоты, ремесленных изделий и т. д. Данная прибавочная продукция производится в рамках нату­рального хозяйства. Ее преимущества — в относительной просто­те аккумуляции, она может быстро использоваться для непосред­ственного потребления каких-то групп или общества в целом. Недостатком является то, что подобные излишки, как правило, трудно хранить продолжительное время и сложно транспортиро­вать на длительные расстояния.

120_Н. Н. Крадин. Кочевники Евразии_

_Глава 10. Социальная структура ранних кочевников... 207

Это согласуется с давними разработками археологов, при­шедших к выводу, что экономическая и политическая власть фиксируется в специфических культурных символах, которые могут быть отражены в археологических данных (особенно в иконографии, монументальном строительстве и архитектурной планировке) (Marcus, 1974; Renfrew, 1984; Abrams, 1989; Earle, 1991; Wason, 1994).

Монументальные сооружения создают специфическое священное пространство, которое символизирует божественный, сверхъестес­твенный статус земной власти (применительно к ранним кочевни­кам это так называемые элитные курганы со всей их атрибутикой). Фокусируя ландшафт "на себя", воплощая максимальную сакраль-ность социума, монументальные памятники как бы представляют в опредмеченной форме реальный политической контроль и права собственности на значимые ресурсы (Bourdeieu, 1977).

В этом плане представляется важным связать весьма плодо­творную идею А. Саутхоллла о символическо-ритуальной монопо­лии элиты на воображаемые средства производства (Southall, 1991) с попытками персонификации властью профанного (дворцы, замки, города), сакрального (храмы, святилища) и загробного ("царские" курганы, усыпальницы, мавзолеи, пирамиды) пространства. Мо­нументальные дворцовые, культовые и погребальные сооружения особым образом структурируют священное пространство, которое символизирует божественный, сверхъестественный статус земной власти.

С известной долей упрощения можно выделить несколько воз­можных этапов роста концентрации в руках элиты "воображае­мых средств производства. По всей видимости, сначала правите­ли изображали себя распорядителями всех общественных ресурсов (материальных, людских, интеллектуальных и пр.) в отношениях со сверхъестественными силами. Со временем такие представления были перенесены из сакральной сферы в мирскую. Вожди стали мнить себя монополистами в отношениях с главами других перво­бытных и архаических обществ. Затем они сочли себя верховными собственниками простых общинников. И, наконец, стали предпри­ниматься попытки обратить "воображаемую" собственность в ре­альные приобретения.

циации). В сложных или комплексных обществах (т. е. вождествах, государственных образованиях и их аналогах) символика приобретает несколько иное значение. Она подчеркивает вертикальные связи. Лю­дям приходится вступать в отношения с незнакомцами, и поэтому символы должны безошибочно указывать на социальную роль инди­вида (вождь и общинник, свободный и раб, рыцарь и крестьянин).

Королевская власть также создала свою атрибутику, в кото­рую до сих пор включаются обязательные символы — корона, скипетр, держава и герб. Символом подчеркивания власти стано­вится слово. Создаются особые языковые конструкции обращения к правителю — "Ваше величество' , "сир", "государь" и пр. В так называемых "высоких (т. е. письменных) культурах элита отли­чалась от масс причастностью к грамотности (если не прямо, то опосредованно через грамотеев-писцов), устная речь властвующего тиражировалась многочисленным отрядом писарей.

Из прочих символов особенное место занимают предметы, свя­занные с войной и военной деятельностью (мечи, копья, защитное вооружение, иконография). Важное значение в символике влас­ти имеют животные (из семейства кошачьих, вепрь, бык, волк, змея = дракон, хищные птицы). Они изображаются на оружии, различных предметах, связанных с властью, и должны подчерки­вать силу, твердость, военное могущество, агрессивность и даже жестокость этой власти (Morns, 1998).

Символика власти предполагает, что пространство должно быть организовано таким образом, чтобы подчеркивать дистанцию меж­ду правителем и всеми остальными. Структурирование территории в сложных обществах приводит к расчленению пространства на две части — "центр", где сосредоточены носители власти и ее влияние максимально, и "периферийные участки, на которых воздействие власти по мере ее удаления убывает. Пространственные оппозиции фиксируются на всех уровнях: не только страна делится на столицу и провинции, но и столичный город — на центр, где находится рези­денция правителя (замок, кремль, дворец), и обычные районы (по­сад). Во дворце выделяется тронный зал, в тронном зале — трон. Трон, в свою очередь, обязательно устанавливается в таком месте, которое максимально удалено от входа и, как правило, находится на некотором возвышении.

121_Н. Н. Крадин. Кочевники Евразии_

_Глава 10. Социальная структура ранних кочевников... 209

Грач, 1980: 50—59; Пустовалов, Черных, 1982; Бунятян, 1985: 59-72; Кислый, 1985; Колесников, 1985; Алекшин, 1986: 17-48; Генинг, и др., 1990: 137-149; Афанасьев, 1993а: 20~27, 34~40; Матвеева, 2000; Берсенева, 2005; Шарапова, Берсенева, 2006 и др.). Как правило, отличия между взрослыми и детскими захо­ронениями (там, где их нельзя зафиксировать антропологически) фиксируются в размерах могилы или гроба, величине скелета, ак­сессуаров одежды, наличии игрушек, мелких изделий и пр.

Отличия между мужскими и женскими погребениями отра­жаются в специфике разделения труда и, следовательно, сопро­водительного инвентаря. Применительно к кочевникам Евразии следует отметить, что у номадов также наблюдалась известная специализация мужской (война, выпас скота) и женской (домаш­нее хозяйство) деятельности. Однако с археологической точки зре­ния такое разделение, возможно, не будет фиксироваться столь очевидно, поскольку, когда мужчины были заняты грабежами или войной, скот пасли подростки или женщины, а последние у ряда кочевых народов нередко принимали участие в боевых действиях.

Далеко не всегда есть возможность прямого физико-антрополо­гического определения пола захороненных. В этом случае, прежде чем приступать к изучению всего массива данных, имеет смысл попытаться выявить значимые факторы для мужских и женских погребений только на исследуемом материале. Это даст возмож­ность определить в ряде случаев пол захороненных, основываясь на особенностях погребальных конструкций или сопроводительного инвентаря.

Надо отметить, что археологические материалы в целом и кон­кретно погребальная обрядность могут служить источником для получения информации о социальной дифференциации в исследу­емом обществе. В наиболее обобщенном виде данная процедура представлена следующим образом:

1. Выделение особенностей погребального обряда, составление списка признаков, ввод информации в компьютерную базу данных для последующей обработки с помощью специализированных ста­тистических программ.

2. Выявление факторов, значимых для возрастного деления со­вокупности.

Еще одним важным аспектом исследования социальной струк­туры архаических обществ является половозрастной анализ. При этом анализ погребений и останков захороненных по полу и воз­расту должен предшествовать процедуре выделения социальных рангов. Это обусловлено неравным статусом в обществе мужчин и женщин (что должно отражаться в погребальной обрядности), а также существованием в архаическом обществе процедур специ­фических инициации, без прохождения которых переход в иной, более значимый возрастной социальный статус не представлялся возможным.

Ярким свидетельством этого является, например, знаменитое описание Геродотом (IV, 64, 66) скифских обычаев: "Скиф пьет кровь первого убитого им врага, а головы всех убитых им в сраже­нии относит к царю, потому что принесший голову получает долю захваченной добычи, а не принесший не получает... Ежегодно по разу каждый начальник в своей области приготовляет кратер (ло­хань) вина, из которого пьют только те скифы, которые умертвили врагов; те, которым не удалось этого сделать, не вкушают этого вина и как обесчещенные садятся отдельно; это для них величай­ший позор. Напротив, те из них, которым удалось убить очень много врагов, получают по два ковша и пьют из обоих разом Некоторые намеки на существование аналогичных обычаев у хунну можно найти в цитате из "Ши цзи": " Гот, кто в сражении отрубит голову неприятелю или возьмет его в плен, жалуется одним кубком вина, ему же отдают и захваченную добычу' (Аидай, 1958: 18. Бичурин, 1950а: 50; Материалы, 1968: 41).

Вышеуказанные стороны общественной жизни архаических и традиционных обществ давно зафиксированы многочисленными этнографическими исследованиями (Задыхина, 1951; Грачева. 1975; Артемова, 1991; 2004; Derevenski, 1997 и многие др.). Не доучет этого важного фактора может привести к существенным ис кажениям результатов, поскольку, например, женщина, имеющая сопоставимый с мужчиной статус (жена, сестра и пр.), могла быть захоронена с меньшей пышностью.

Для того чтобы избежать подобных ошибок при последующей интерпретации, необходимо учесть имеющийся опыт выявления по ловозрастных групп по данным археологии {Binfrod, 1971: 13-15

210

Н. Н. Кралин. Кочевники Евразии

3. Разделение совокупности на взрослые и детские погребе­ния.

4. Выявление факторов, значимых для полового деления мас­сива взрослых погребений.

5. Разделение совокупности на мужские и женские погребе­ния.

6. Изучение отличий в погребальном обряде в пределах одно­родных половозрастных групп посредством кластерного анализа.

7. Выявление существенных факторов, связывающих те или иные внутригрупповые кластеры с различными категориями сопро­водительного инвентаря.

8. Интерпретация результатов.

В последующих двух главах книги показано на примере хунну Забайкалья, как данные методологические принципы могут быть использованы в конкретно-исторических исследованиях.