Глава IV. Прогрессивная эволюция. Адаптациогенез 121

«ах творческого начала назад, к идеализму додарвиновского периода, то становится совершенно ясно, что вся логика этих роз-зрений построена на изолированном рассмотрении отдельных мутаций или даже, точнее, на рассмотрении мутационных измерений отдельных признаков организма. Организм рассматривается как мозаика признаков, анализируется его приспособляемость р отношении отдельных признаков и совершенно забывается, что р процессе приспособления всегда изменяется весь организм в целом. В самом деле, кажется весьма убедительным, что нередкие рообще мутанты с недоразвитием глаза окажутся в обычной обстановке нежизнеспособными — они гибнут, не оставляя потомства, и, следовательно, такие «гены» не накапливаются в популяции (в этом бесспорное значение естественного отбора как фактора, охраняющего приспособленную к данной среде «норму»). Между тем в условиях пещеры эти же самые мутанты оказываются вполне жизнеспособными. Точно так же кажется весьма убедительным, что только те раки, у которых в результате мутации появились более крупные яйца и, следовательно, более прямое развитие, могут активно переселяться в устья рек и переходить к жизни в пресной воде.

При этом, однако, упускается из виду, что отдельные мутационные изменения, давая материал для эволюции, не составляют, однако, сами по себе эволюционного процесса. В мутационном недоразвитии глаза нельзя еще видеть эволюции, точно так же как увеличением количества желтка в яйце не исчерпывается процесс приспособления морского животного к жизни в пресной воде. Нужно согласиться с замечанием палеонтолога Пом-пецкого (Pompecky), что вряд ли ихтиозавры могли перейти к жизни в море вследствие преобразования конечностей в ласты. Кроме того, однако, приспособление к новой среде никогда не ограничивается изменением какого-либо одного органа. Если мы вполне можем допустить, что животные с дефектными мутациями глаз могут выжить только в пещерах (а также и в условиях подземной или глубоководной жизни без света), то ведь характеристика пещерных животных вовсе не исчерпывается только отсутствием глаз. Пещерные животные часто лишены пигмента в покровах, а, кроме того, что гораздо важнее, отсутствие органа зрения у них обычно компенсируется прогрессивным развитием других органов чувств. То же самое касается роющих позвоночных и глубоководных рыб. Вспомним хотя бы развитие своеобразного щупальца у роющих безногих амфибий — гимно-Фион.

Бескрылые насекомые океанических островов не только бескрылы или обладают недоразвитыми крыльями. И их инстинкты Приспособлены к особенностям островной жизни. При ветреной ^й Даже просто пасмурной погоде эти насекомые прячутся в ме-§^т&х, защищенных от ветра. Нередко бескрылость компенсирует-

122 Организм как целое в индивидуальном и историческом развитии

ся также усиленным развитием ног как органов передвижения (иногда прыгательные задние ноги).

Потеря органа зрения, быть может, и объясняется сохранена-ем дефектных мутаций (да и то не одной). Мы видели, что д вообще редукция органов в большинстве случаев происходит вследствие беспорядочного накопления мутаций по органу, потерявшему свое биологическое значение. Вряд ли такая редукция органов вообще заслуживает названия «приспособление». Однако случайным появлением отдельных мутаций совершенно невозможно объяснить возникновение многих сложных образований являющихся действительно существенными приспособлениями к жизни в темноте (например, органов свечения у глубоководных рыб). Это всегда результат длительного эволюционного процесса, а не выражение одной или нескольких случайных мутаций. Мы можем, пожалуй, допустить, что и редукция глаз, и альбинизм представляют результат случайных мутаций, которые только в условиях подземной жизни могли сохраниться и стать постоянными видовыми признаками. Но тогда нам все же придется принять, что все остальные признаки и, в частности, компенсаторное развитие органов осязания и обоняния, в которых выражается прогрессивный характер морфофизиологических преобразований пещерных (также роющих и глубоководных) животных, должны были быть приобретены уже в данной новой среде, т. е. путем последующей адаптивной эволюции. Ведь мы не можем допустить, что все признаки пещерных животных появились у них случайно — еще до того, как они поселились в пещерах. Мы можем допустить случайное возникновение одной или даже нескольких мутаций, которые вызвали ряд очень простых изменений (как альбинизм или даже редукция глаза), но совпадение целого ряда случайно хорошо согласованных мутаций, приведших к развитию нового органа (например, щупальца у гимнофион), совершенно невозможно. Такие предположения были бы равносильны признанию чуда.

Еще ярче выступает несостоятельность теории преадаптации там, где мы имеем более ясно выраженные процессы прогрессивной эволюции, чем у пещерных животных, у которых организация оказывается в основном упрощенной. Возьмем пример такого животного, как хамелеон (рис. 15). Уже окраска его далеко не проста —- в коже имеются различные, определенным образом расположенные крупные хроматофоры с многочисленными отростками, связанные с нервной системой, через посредство которой окраска животного может рефлекторно изменяться в зависимости от цвета окружающей среды. Этот сложный механизм не мог предсуществовать до того, как животное поселилось в листве деревьев, а мог лишь выработаться в долгом процессе эволюции в данной среде. Точно так же и хватательные лапы хамеле-рца. Длинные конечности хамелеонов снабжены лапами в ви#?

Рлава IV. Прогрессивная эволюция. Адаптациогенез 123

Рис. 15. Хамелеон (Chamaeleo vulgaris) как пример животного, приспособленного к специальной обстановке

_ещей, приспособленных к обхватыванию ветвей (при этом противопоставлены не один первый палец всем остальным, как у большинства лазающих животных, а первые три пальца двум последним в передней конечности и первые два пальца трем последним — в задней). И это — очень сложное приспособление к передвижению исключительно по тонким ветвям деревьев. Нив каких других условиях такие конечности не пригодны. То же самое надо сказать и о цепком хвосте хамелеона, который закручивается своим концом вокруг ветки. Чрезвычайно длинный язык с необычайной быстротой выбрасывается на расстояние до 20 см, что превышает длину всего тела и дает возможность ловить насекомых, сидящих на листьях. Конец языка расширен и снабжен железами, выделяющими клейкую жидкость. Животное не выделяется благодаря своей защитной окраске, движения чрезвычайно плавны, и это позволяет ему совершенно незаметно приближаться к своей добыче. Этому способствует еще удивительное устройство органов зрения. Большие глаза сильно выступают и могут очень свободно вращаться. Притом движения обоих глаз независимы друг от друга, так что хамелеон свободно смотрит одним глазом прямо вперед, а другим — прямо назад или одним глазом вверх, а другим—вниз. В основе этого лежит также ряд очень сложных преобразований, в которых можно видеть лишь приспособление к данной частной обстановке. Допустим весьма невероятное — что глаза и язык преобразовались еще до перехода в данную среду (оставим в стороне то, что тогда это были бы тоже приспособления для ловли насекомых, хотя бы на стволах деревьев или даже на земле, а не «индифферентные или полуполезные» признаки, как это предполагает теория Кено). Тогда мы должны будем все ^е допустить, что цепкий хвост, хватательные лапы, пригодные только на тонких ветвях, плавность движений, при которых избегается сотрясение ветвей (что могло бы спугнуть насекомых), изменчивость окраски и т. д.—все это должно было бы развиться Именно в данной среде, т. е. путем последующей адаптации, как ^Это предполагает теория Дарвина (так же, как и теория Ж. Ланарка). Если же быть последовательным и проводить теорию реадаптации до конца, то мы неизбежно приходим к признанию ^чУда — к чудесному совпадению невероятного числа подходящих

124 Организм как целое в индивидуальном и историческом разбитии

мутаций по целому ряду органов (в сущности, по всему организму) .

Мы видим, как теоретические построения неодарвинистов, пытавшихся использовать данные генетики для дальнейшей разработки эволюционной теории, привели либо к отрицанию самой сущности эволюционного процесса и, в конце концов, к признанию чуда, либо к неизгладимым противоречиям. При всем этом всегда остается совершенно непонятным источник мутационной изменчивости, которая в глазах автогенетиков является не только основным материалом для преобразования организмов, но является вместе с тем процессом, определяющим направление этого преобразования (направленная изменчивость). Таким образом, автогенетики становятся, в конце концов, всегда и неизбежно на чисто идеалистические позиции.

Большинство теоретиков ищут выхода из создавшегося тупика, возвращаясь к старым механо-ламаркистским позициям, о которых мы уже говорили. Это не приводит, однако, к разрешению кризиса. Возникает целый ряд идеалистических течений.

Прежде всего, отметим возрождение идеалистической типологии у морфологов А. Нефа [Naef, 1919] и Е. Якобсгагена [Jacobshage.n, 1925], которая находит затем теоретическое обоснование в виталистических трактовках организма как целого. Новейшие «холистические» построения Дж. Сметса [J. С. Smuts, 1927] и Адольфа Мейера [Ad. Meyer, 1935] являются тоже ярко виталистическими. Отчасти это касается даже представителей «органицизма», взгляды которых в основном идеалистичны [W.E.Ritter, 1919; J.S.Haldane, 1929; E.S.Russel, 1930; L. Bertalanffy, 1932].

Глубина кризиса выявляется, однако, особенно ярко в псевдонаучном теоретизировании некоторых других биологов. Здесь можно было бы отметить виталистов Икскюля (J. V. Uexkull) и особенно Андрэ (Н. Andra) и А. Мейера (A.Meyer), а также виталистов-палеонтологов Е. Дакэ (Е. Dacque) и К. Бойрлева (К. Beurlen) и мн. др. Эти авторы возвращаются в своих писаниях к настоящей средневековой мистике.

По Бойрлену, в начале эволюции имеется большая зависимость форм от среды (губки, кишечнополостные). Далее у высших форм устанавливается все большая независимость организма от среды, все более выраженное автономное формообразование. В общем, сам организм создает себе жизнь в борьбе со средой, и в этом выражается «творческое естество жизни», или «творческая воля живого», а не случайные мутации (Дарвин) или суммирование функций и приспособлений (Ламарк). В на' чале филогенетических ветвей имеются мелкие, слабо диффереВ' цированные и мало приспособленные формы. В дальнейшем яро* исходит дифференцировка и приспособление, связанные с сома" тизацией и «застыванием форм» («Formerstammg»). При это*¹

Рлава lV. Йрогрессйёная эволюция. Абаптациоёенёз 125

часто наблюдаются явления ортогенеза, параллелизмы и итеративы, кончающиеся затем вымиранием. По Бойрлену, именно приспособление, хотя и делает организмы более жизнеспособными, но с неизбежностью ведет их к вымиранию. В приспособлении выражается органическая целесообразность материи, «изменяющей чистому типу», или идее. Эта измена типу ведет к смерти. Последняя может быть преодолена только при возвращении к идее, к основному типу, что означает освобождение духовного начала из-под власти материи с ее материальной целесообразностью.