Сциентизм и антисциентизм

Научно-техническая революция, широко развернувшаяся во второй половине XX века, породила не только проблемы и проти- воречия, но и надежды на то, что с помощью новых научных дисциплин и новой техники будут наконец разрешены трудные проблемы и противоречия человеческой жизни. Такие умонаст- роения получили в наше время название «сциентистских» (от лат. scientia — наука) и «техницистских». Формы их были различны: существовали разновидности «кибернетического», «генетиче- ского», «компьютерного» и т. д. техницизма и сцнснтизма. В свою очередь, различные виды сциентизма положены в основание кон- цепций индустриального, постиндустриального, информационного общества, которые в 50 —80-х годах сменяли друг друга на арене идейной борьбы. Культ сугубо современного научно-технического знания и был «новым изданием» культа разума.

В известном отношении культ научно-технического разума, «функциональной рациональности» (понятие, введенное в обиход

видными социологами и философами XX века Э. Дюркгеймом и М. Вебером) в XX веке был взвинчен выше, чем в эпоху классики. Влияние научно-технического разума на социальное развитие, жизнь людей рисовалось как мощное и прямое. В 50 — 60-х годах — на волне высокой экономической конъюнктуры — приобрела широкое влияние концепция «общества всеобщего благоденствия», построенного на принципах «рациональной эффективности».

Наиболее популярные в те времена западные авторы (У. У. Ростоу, Д. Белл и др.), обещая «общество всеобщего благоден- ствия», полагались именно на взлет и чуть ли не на чудодействен- ную силу научно-технического разума, на «разумность», «науч- ность» управления, на рост образовательного уровня больших масс населения и т. д. Техницистские и сциентистские иллюзии сплелись также с технократической утопией, с представлением о грядущей власти (от греч. «кратос» — власть) компетентных научно-технических специалистов, экспертов, то есть, собственно, с представлением о той же безраздельной власти научно-техни- ческого разума.

Сторонники сциентистских и техницистских концепций в 50—60-е годы поспешили даже назвать сроки исполнения своих сверхоптимистических «предсказаний»: благоденствие, власть технократов «назначались» на 70—80-е годы. Иллюзии были развенчаны. 70 —80-е годы общество встретило невиданными науч- но-техническими достижениями, повышением производитель- ности труда и уровня жизни в ряде стран, но и обострившимися проблемами и противоречиями, которые привели ныне живущих людей на грань самого, пожалуй, опасного кризиса в его истории. Исчезли ли сегодня техницистско-сциентистские, технократи- ческие концепции? Отнюдь нет. Они, правда, заметно видоизмени- ли свою форму.

В 50—60-х годах сциентизм и техницизм выступали главным образом в виде сугубо оптимистических представлений о настоя- щем и будущем. В последние десятилетия сциентисты и тех- ницисты раскололись на два лагеря. Одни, разочаровавшись в возможностях науки и техники, но не усматривая других равно- ценных им стимулов и механизмов социального прогресса, выдвигают идеи своего рода умеренного, критического оптимизма или даже сциентистского пессимизма. Другие, подвергая критике слишком благодушный сциентизм прошлого, охотно указывая на социальные противоречия, конфликты, прогнозируя их и в буду- щем, по-прежнему возлагают основные надежды на новую волну научно-технического прогресса, на преобразующую роль знания, на экономические изменения (хотя с большим вниманием, чем прежние техницисты и сциентисты, относятся к политическим, духовно-нравственным и гуманистическим факторам). Между кон- цепциями индустриального, постиндустриального общества и, например, новейшими концепциями информационного общества

существует несомненная преемственность — она состоит как раз в верности методам и приемам техницизма, сциентизма. Снова — и в «новейших» вариантах — утверждается культ разума и науки. Приведем в качестве примера концепцию японского автора Е. Масуды, изложенную в книге с названием, которое четко раскрывает упомянутую преемственность: «Информационное общество как постиндустриальное общество», впервые опуб- ликованную в 1986 году. Было бы принципиально неверно недо- оценивать практическое влияние подобных концепций — именно они служат в качестве своего рода «философии действия» при осуществлении крупномасштабных научно-технических нововве- дений и связанных с ними социальных преобразований. Е. Масуда был среди тех, кто разработал план-прогноз информационного общества, который, по крайней мере в его научно-технической и организационной части, был не без успеха реализован в Японии и других индустриально развитых странах капитализма. Обычно такого рода учения содержат в себе целые разделы, идеи и выводы которых представляют немалый теоретический и практический интерес. Так, у Е. Масуды (а также у авторов других концепций информационного общества — Д. Белла, А. Тофлера в их послед- них работах, Дж. Нэсбита и др.) исходным является анализ особен- ностей науки и техники на «информационной» стадии развития общества (интеграция компьютера и средств телекоммуникации), а также выяснение специфики информации как первоосновы новейшей научно-технической деятельности. Преимущества и специфику информации Е. Масуда видит в том, что она не исчезает при потреблении, не передается полностью при обмене (оставаясь в информационной системе и у пользователя), является «недели- мой», то есть имеет смысл только при достаточно полном наборе сведений, что качество ее повышается с добавлением новой ин- формации. Действительно, общество, научно-техническая, произ- водственно-практическая, теоретическая деятельность которого основана на оперативно накапливаемой, разумно используемой информации, в принципе получает в свое распоряжение ресурсы огромной значимости, доступные многократному и многосторон- нему использованию, дальнейшему «возобновлению» в усовер- шенствованном виде и быстрому созданию новых информацион- ных систем. Информация — это, во-первых, знание относительно нового типа, пригодное для дальнейшего использования, а во- вторых, знание, производство, хранение и применение которого действительно становится все более важной для общества дея- тельностью, порождает соответствующие ему технико-организа- ционные структуры. Возрастающая роль информации и инфор- мационных систем — исторический факт, лежащий в основании концепций информационного общества. Другой факт — быстрое, поистине революционное воздействие «информационного разума» на производство, управление, всю жизнь людей.

Е. Масуда обсуждает и ряд других реальных проблем: о фор- мировании «новой среды» жизни людей, имея в виду «компью- тополис» — город с такими «информационными системами», как кабельное многоканальное телевидение; о транспортной рельсо- вой системе пассажирских двухместных экипажей; об автомати- зированной доставке товаров; о новых компьютерных системах здравоохранения и обучения; об автоматическом контроле за загрязнением окружающей среды; о центрах научной, управлен- ческой информации, профессиональной ориентации и т. д. Надо отметить, что это не утопические мечтания, а проекты, находя- щиеся в стадии эксперимента, реализации или проектирования.

С научно-технической, организационно-управленческой то- чек зрения изучение новейших концепций информационного об- щества представляет большой позитивный интерес. Что же каса- ется социально-философских предпосылок и выводов этих кон- цепций, то их общими чертами остаются техницизм и сциентизм, культ «информационного разума», от прогресса которого опять ожидают прямого и кардинального преобразования общественных отношений, в том числе отношений собственности и власти.

Реакцией на сциентистские и техницистские утопии является усиление антитехницистской, антисциентистской волны. Она, впрочем, на протяжении всего XX века достигала достаточно высокой отметки. Развенчивание иллюзий техницистско-сциен- тистского оптимизма вызывало и вызывает к жизни «антиутопии».

В XX веке создано великое множество антиутопий. Немало известных писателей работало в этом жанре — это Г. Уэллс, А. Франк, Э. Синклер, Дж. Лондон («Железная пята»), К. Вон- негут («Механическое пианино», в русском переводе «Уто- пия 14»), Р. Брэдбери («451° по Фаренгейту»), братья Стру- гацкие и др. Классическими считаются произведения Е. Замя- тина «Мы», английских писателей О. Хаксли «О дивный новый мир» и Дж. Оруэлла «1984 год». В них нарисованы резко крити- ческие образы «машинизированного» будущего, отождествленного с тоталитарным государством, где наука, техника доведены до со- вершенства и где подавлены свобода, индивидуальность. Вы- мышленной Океанией в антиутопии Оруэлла управляет Большой Брат, который — благодаря наисовершеннейшим техническим ус- тройствам и службе надзора — контролирует всех и вся. Океа- ния — мир исполнителей, которых с детства обучают в духе по- слушания, неспособности к самостоятельному мышлению, чему служат специально сконструированные язык и идеология. А в них искореняются словосочетания, подобные «политической свободе». И хотя в 1984 году «оруэлловский мир» в полной мере «не состоял- ся», немало западных авторов, отодвигая «срок прихода Боль- шого Брата», считают, что антиутопии еще станут реальностью.

Создатели антиутопий вместе с техницистами и сциентистами, по существу, исходят из идеи всевластия науки и техники, хотя

не присмлют техницистского оптимизма, заменяя его антитехни- цистским пессимизмом. Идейно-теоретические основания тех- ницистско-сциентистских и аптитехницистских концепций, утопий и антиутопий оказываются, таким образом, очень сходными. И только эмоциональные оценки меняются на противоположные. Этими крайностями, которые расходятся, но то и дело сходятся, немарксистские философия и социология XX века чаще всего и оборачивались к миру социально-политических дискуссий, к миру культуры. И все же никак нельзя сбрасывать со счетов роль антиутопий как специфического вида социальной критики, как гуманистического предостережения, обращенного к человеку и человечеству: смотрите, что может произойти, если не конт- ролировать развитие науки и техники, если во главу угла не поставить потребности человека, его духовно-нравственные цели и ценности.

Особого внимания заслуживает также и та сложная работа над проблемами разума, техники, науки, которая шла в среде профессиональной философии. Она подчас была малопонятна «со стороны», да не всегда и выливалась в ценные и адекватные результаты. И все же вклад немарксистской философии XX сто- летия в немалой степени состоит прежде всего в незавершенном и сегодня, не лишенном противоречий и неясностей, но пер- спективном поиске нового целостного образа человека и челове- ческого духа. А он включал в себя и новое понимание рациональ- ности вообще, научно-технической рациональности в особенности. Постановка проблемы науки и техники, одним словом, была вклю- чена в философию человека. Для понимания немарксистской философии XX века очень важно подробнее рассмотреть совершен- ный ею «антропологический поворот».

4.

___ Человек в мире и мир человека______

φ Новый поворот к человеку О Отчужденный человек в эпоху социального

кризиса φ Существование человека и его сущность φ Бытие человека и бытие

мира φ Человек как уникальное существо φ Бытие между жизнью и смертью.

Пограничная ситуация и современное человечество φ

Новый поворот к человеку

Философия с глубокой древности была обращена к постиже- нию человека. Тем не менее в каждую поворотную историческую эпоху предлагалась новая трактовка проблематики, которая из- давна входила в раздел философии, именуемый «философской антропологией». Особенно решительный поворот к человеку

произошел в философии в эпоху Возрождения и на заре нового времени. Но мыслители XX века — независимо от того, насколько высоко и насколько объективно они оценивают вклад «антропо- логической» философии прошлого,— считали и считают необхо- димым осуществить «новый поворот» к человеку. Одни философы, о которых пойдет здесь речь, связывали необходимость «антропо- логического поворота» с широким обоснованием нерелигиозного понимания мира, которое могло бы выдержать соперничество с классической мыслью, существенно зависевшей от религии. Дру- гие, напротив, использовали философию человека как наилучший, по их мнению, способ «модернизации» религиозной философии. Католический философ М. Шелер писал: «В известном смысле все центральные проблемы философии можно свести к вопросу: что есть человек и каково его метафизическое местоположение в общей целостности бытия, мира и бога» '. С тех пор это стало традицией в религиозной философии. Такие влиятельные рели- гиозные философы XX столетия, как Г. Марсель, П. Тейяр де Шарден, М. Бубер оставили заметный след в философии человека, создав религиозные варианты экзистенциальной философии.

К числу первых ее версий в XX веке могут быть отнесены философские учения, родившиеся в дореволюционной России. Так, Н. Бердяев провозглашал: «Много писали оправданий бога, теодицей. Но Наступает пора писать оправдание человека,— антроподицею. Быть может, антроподицея есть единственный путь к теодицее, единственный неизжитый и неисчерпанный путь» ². Впрочем, корни антропологического поворота уходят еще в XIX столетие, когда ряд мыслителей, и прежде всего Серен Кьеркегор (1813 —1855), сделали именно вопрос о человеке главным пунктом размежевания с философией прошлого.

Классическую философию Кьеркегор не без оснований обви- нял в том, что вопрос о человеке она решает слишком абстракт- но и благодушно. Философы, по Кьеркегору, превыше всего ставят что-либо всеобщее, абстрактное — дух, материю, бога, прогресс, отвлеченную истину — и этому общему стремятся под- чинить конкретного человека. В самом же человеке они выделяют и отвлеченно рассматривают только его сущность. Погружаясь в дебри абстрактного «сущностного» рассмотрения, философия отходит от живого индивида с его мыслями, эмоциями, страда- ниями. И здесь Кьеркегор видел ограниченность не одной лишь философии, а культуры, духовных умонастроений, морали своей эпохи. У каждого столетия, по Кьеркегору, есть своя безнравст- венность. Безнравственность XIX столетия датский мыслитель усматривал в том, что всякое индивидуальное, единичное хочет «забыться в общем». Задачу новой, действительно повернутой

¹ Scheler M. Vom Umsturz der Werte. Lpz., 1919. Bd. I. S. 273. ² Бердяев П. Смысл творчества. M., 191G. С. 15.

к человеку философии С. Кьеркегор видел в том, чтобы вгля- деться, «вчувствоваться» в человеческую жизнь, человеческие страдания. Философ должен глубже понять процессы выбора индивидом своего «Я», выбора между добром и злом. Он должен помочь индивиду найти истины, не просто близкие ему и понятные, но неотделимые от него. По Кьеркегору, человек должен открыть такую истину, ради которой ему хотелось бы жить и умереть.

Появившаяся еще в XIX веке «антропологическая» филосо- фия — в той части, где она проповедовала отказ от «диктата» аб- страктного всеобщего и близость к миру конкретного индивида — была в целом перспективной. Программа эта нашла горячую поддержку и развитие в целом ряде философских направлений XX века. Среди них наиболее влиятельным в 30—60-е годы был экзистенциализм. Само название этого направления заключает в себе программу: заменить классическую «философию сущностей» (essentia) философией человеческого существования (existentia).

Первоначальные формы философии экзистенциализма берут свое начало в учениях русских философов Н. А. Бердяева и Л. И. Шестова (1866—1938), испанского писателя М. де Унамуно (1864—1936). После первой мировой войны он получил широкое распространение в Германии. Основатели немецкого экзистен- циализма — К. Ясперс (1883—1969) и М. Хайдеггер (1889 — 1976). Писатели и философы Ж. П. Сартр (1905 — 1980), А. Камю (1913—1960), Г. Марсель (1889—1973) представляют француз- скую ветвь экзистенциализма. К экзистенциализму близок также испанский философ X. Ортега-и-Гасет (1883—1955).

Во многом сходное с экзистенциализмом понимание задач философии разделяли сторонники персонализма — направления философии XX века, которое представлено философами, объеди- нившимися в США в 20-х годах вокруг журнала «Personalist» (У. Хокинг, Э. Брайтмен, Р. Т. Флюэлинг) и в 30-х во Франции вокруг журнала «Esprit» (Э. Мунье (1905—1950), Ж. Лакруа (1900—1954), и философской антропологии. Философская антро- пология — философское движение, представленное немецкими философами М. Шелером (1874—1928), А. Геленом (1904 — 1976), Э. Ротхакером (1888-1965), Г. Э. Хенгстенбергом (род. 1904) и др.

Экзистенциализм — а вместе с ним другие философские направления, знаменовавшие поворот к человеку, такие, как пер- сонализм, философская антропология, выразили широко распро- странившиеся в XX веке идеи и умонастроения. И в дальнейшем, привлекая в качестве примера идеи то экзистенциалистов, то персоналистов, то представителей философской антропологии, мы, по существу, будем иметь в виду целое идейное движение, сконцентрированное вокруг проблемы человека и его места в мире. (Мы будем, для краткости, называть его экзистенциаль- ной философией.)

Программу экзистенциального направления так определял глава французского персонализма Э. Мунье: «...можно охаракте- ризовать это мышление как реакцию философии человека против напора философии идей и философии вещей. Философия человека берет существование не во всем его объеме: существование чело- века — вот первая проблема философии. А традиционную фило- софию она упрекает в том, что та слишком часто ставила на первый план интересы философии мира или философии духовных продуктов» '. В определенной мере этот упрек справедлив, как оправданно и требование более решительно и четко сконцентри- ровать философию вокруг самой главной ее проблемы — вопроса о человеке.

Философия человека XX столетия, которая, как и всякая философия, тесно связана со своей эпохой, несет на себе печать нашего драматичного, конфликтного века. Существует связь между экзистенциальной философией и широко распространив- шимися в XX веке настроениями отчаяния, словом, отчужден- ности от общества.