10. Русская литература XVII века. Московское барокко.

(источники: лекции, консультация. Учебник Пауткина и Архангельской, учебник Лизачева, где раздел писал Панченко, хрестоматия Гудзия)

В 17 веке Русь пережила большие социальные перемены:

• Теряется единство средневековой культуры;

• Происходит отход от церковного канона (см. жанр агиографии, который трансформируется в автобиографический жанр в житие Аввакума)

• Среди исторических потрясений: бунты (соляной, медный 1662г.), никоновская реформа 1653г. (раскол русской церкви), польская интервенция (осада Троице-Сергиева монастыря в 1609г.)

Перемены в литературе и в литературном быте:

• Обновление жанров (агиографического – житие Юлианы Лазаревской, воинской повести – Повесть об Азовском осадном сидении донских казаков) по пути сближения с документальной прозой и фольклором.

• В историческом повествовании появляется мемуарное начало, когда автор одновременно и участник событий (Сказание Авраамия Палицына об осаде Троицо-Сергеева монастыря) . При этом описывается не возвышенная героика, а подвиги простых людей (монахов, стрельцов)

• Развивается развлекательное начало в новых жанрах сатирической (Повесть о Ерше Ершовиче, о Шемякинском суде) и бытовой повести (Савва Грудцын, Фрол Скобеев – традиции плутовского романа).

• Новый жанр переводного рыцарского романа («повесть о Бове Королевиче»)

О романе: Основные сюжетные узлы в ней сохранены. В завязке рассказано о злодейке-матери Бовы, королеве Милитрисе, которая извела своего мужа и вышла за короля Додона. Милитриса пыталась погубить и сына, но тому удалось бежать и поступить на службу к королю Зензевею. Тут начинается сквозная любовная линия повести: Бова влюбляется в дочь Зензевея Дружневну. К ней сватаются разные женихи, и дальнейшие бесчисленные приключения Бовы обуславливаются борьбой с соперниками. Читатель узнает о поединках Бовы с богатырями и о битвах, в которых Бова побеждает многотысячное войско, о вероломстве соперников героя, о пленении Бовы и заключении его в темницу и т. п. Бова наконец соединился с Дружневной, она родила ему двух сыновей, но судьба снова их разлучила. Приключения продолжаются. В конце концов все оканчивается счастливо. Дружневна и Бова снова вместе. Он мстит за отца, убивая Додона и преступную мать.

• Смеховая культура появляется (в «Службе кабаку», где парадируется служба святым: «Отче наш, иже еси седиш ныне дома, да славитца имя твое нами, да прииди ныне и ты к нам, да будет воля твоя яко на дому, тако и на кабаке, на пече хлеб наш будет.»).

• Снижение персонажа в бытовой повести и появление коллективно героя (казаки в повести об Азовском осадном сидении донских казаков).

• Появление новых родов в 70-егг. 17 века – поэзия, драматургия (придворный и школьный театр).

• Тексты теперь доступны широкому кругу читателей, демократизация читателя.

• Вторая половина 17 века характеризуется появлением первого общеевропейского стиля - барокко, с наибольшей силой отразившегося в творчестве Симеона Полоцкого.

Особенности московского барокко:

• Первый европейский стиль в русской культуре и литературе.

• На Западе это попытка реставрации Средневековья. У нас барокко берет на себя функции Ренессанса: обмирщение культуры и своеобразное просветительское начало.

• Барочная мысль заключается в пестроте и разнообразии мира, человек – ловец фортуны.

• В рамках барокко распространен литературный эксперимент (см.Полоцкого акростихи)

• восприятие поэзии как музея, собрания раритетов (см. Полоцкий Ветроград многоцветный)

• сочетание поучения и развлечения.

Творчество Симеона Полоцкого как образец барочной традиции:

Симеон Полоцкий – первый профессиональный русский поэт и создатель книжной силлабической поэзии и драматургии.

Родился в Полоцке, образование получил в Киево-Могилянской коллегии.

Написал:

• Стихотворное переложение библейских псалмов («Псалтырь рифмотворная»)

• Сборник панегирических «стихов на случай»

• «Рифмологион»

• Сборник «Вертоград многоцветный» (1677-1678) - центральное произведение.

Согласно барочной традиции одновременно развлекательное и поучительное начала. Барочная пестрота в рамках энциклопедичности сборника, распределения материала по алфавитно-тематическому принципу. Отражает барочный взгляд на мир, согласно которому мир – это книга. Т.О. акт творения = поэтическое творчество.

Тематика барочного музея, где в центре внимания находятся совершенно отдаленные др. от др. предметы (от Цезаря до птицы-феникса).

Парадокс как принцип в барокко реализован в стихотворении «Вино», где автор не знает, хвалить или хулить вино. Неожиданный ответ снимает противоречие: «добро мало пити»

Остроумность в поэтике барокко в стихотворении «Разбойник», где Александр Македонский смиловался над разбойником Дионидом, т.к. тот сказал, что и сам Македонский, хоть его и именуют царь, «морем, землею вся люди плениши».

Ряд стихотворений предвосхищает жанр басни. Например, «Жабы послушные». Сюжетный анекдот, о том, как один из братьев монастыря был послан успокоить кричащих неподалёку жаб. Заканчивается стихотворение моралью: так же, как некогда жабы, теперь часто болтают люди (особенно женщины) во время службы. Последние строчки призывают женщин не подражать жабам.

Назидательность в анекдотической форме представлена в стихотворении «Пьянство»: муж, будучи пьяным, приходит домой и у него всё двоится. Вместо двух сыновей он видит четырех. Он начинает выпытывать у жена, была ли она верна ему и откуда у них еще дети. В порыве гнева муж хватает горячее железо и хочет огнём проверить честность жены. Но жена предлагает ему первому тронуть раскалённое железо. Муж наивно хватает железо и сразу отрезвляется. Последние сточки поучают нас: «Тако пиянство уи наш помрачает. Всяк убо того верный да гонзает» .

Полоцкий известен как создатель школьной драмы «Комедии притчи о блудном сыне». Пьеса, как и некоторые бытовые повести 17 века, является интерпретацией евангельской притчи. Как и в «повести о Горе и Злосчастии» и «Савве Грудцыне» нравственная победа оказывается на стороне отцов. Традиционно решается конфлик в пьесе:

Юным се образ старейших слушаим,

На младый разум свои уповати.

Сочетание поучения и развлекательной функции как черты барочного мировоззрения выражается во вступлении:

Очеса и слух к действу приклонити:

Тако бо сладость будет обретена,

Не токмо сердцам, но душам спасена.

Учениками Полоцкого стали Сильвест Медведев и Карион Истомин.

Первые пьесы русского театра:

Русский профессиональный театр возник в 1672 г., в год рождения Петра I, и возник как театр придворныи.

Ещё с начала 60-х гг. царь Алексей Михайлович делал попытки нанять в «Немецких землях» и поселить в Москве труппу актеров, «мастеров комедию делать» (слово «комедия» — «комидия» означало тогда всякое вообще драматургическое произведение и театральное представление). Попытки эти не привели к успеху, и учреждение театра в конце концов было поручено Иоганну-Готфриду Грегори, пастору лютеранской кирхи в московской Немецкой слободе. По царскому указу ему предписывалось «учинити комедию, а на комедии действовати из Библии Книгу Есфирь» .

17 октября 1672 и состоялся первый спектакль — «Артаксерксово действо». Его смотрели царь, вельможи в думных чинах, «ближние» люди. Царица Наталья Кирилловна вместе с царевичами и царевнами наблюдала за представлением из особого помещения, отделенного от залы решеткой. «Артаксерксово действо» шло несколько раз. Для спетакля был введён специальный персонаж – Мамурза, который объяснял неподготовленной публике особенности драматического действия. Характерно, что Мамурза стремился стереть границы между прошлым и будущем и рассказывал публике о библейском царе Артаксерксе, с одной стороны, с др. – Артаксерксу о московском княжестве.

В феврале 1673 г. была показана новая пьеса «Иудифь» («Олоферново действо») — опять-таки о библейской героине, от руки которого погиб язычник. Олоферн, предводитель войска, осаждавшего родной город Иудифи.

Репертуар далее расширялся в рамках агиографических сюжетов (пьеса о Егории Храбром), антично-мофологических (пьеса о Бахусе и Венусе и балет Орфей), исторических (драма о Тамерлане).

КРАТКИЕ СОДЕРЖАНИЯ.

Житие протопопа Аввакума им самим написанное (XVII ВЕК).

Протопоп Аввакум написал житие по благословению инока Епифания, своего духовного отца.

Солнечное затмение — знак Божьего гнева. В России солнечное затмение было в 1654 г., потому что тогда патриарх Никон искажал веру. Через четырнадцать лет произошло новое затмение. В это время Аввакума и его сторонников остригли и бросили в темницу.

Родился Аввакум в Нижегородской земле. Его отец был священником, его звали Петром, а мать — Марией, в иночестве — Марфой. Отец любил выпить, а мать была постница и молитвенница. Один раз Аввакум увидел у соседа мертвую скотину и потом ночью плакал о душе своей, думая о смерти. С той поры он привык молиться каждую ночь. Отец Аввакума умер. Мать женила сына на осиротевшей дочери кузнеца Марка, Анастасии. Девица жила в бедности, часто ходила в церковь и молилась о том, чтобы выйти замуж за Аввакума. Потом мать умерла в иночестве.

В двадцать один год Аввакум был рукоположен в дьяконы, через два года в попы, а еще через восемь лет стал протопопом. Всего у Аввакума было около пятисот или шестисот духовных детей, потому что везде, где он показывался, он учил людей слову Божьему.

Однажды к молодому священнику пришла на исповедь девица и начала каяться в блудных грехах. Слушая ее, Аввакум сам ощутил «огонь блудный», зажег три свечи и, принимая исповедь, положил руку на пламя. Придя домой, он молился и плакал перед иконой. И тут ему было видение: два золотых корабля, плывущих по Волге. Кормщики сказали, что это корабли Луки и Лаврентия, духовных детей Аввакума. Третий же корабль был разноцветный — это был корабль самого Аввакума.

Некий начальник отнял дочь у вдовы. Аввакум вступился за сироту и был избит. Потом начальник все-таки отдал девицу матери, но после еще раз избил протопопа в церкви.

И другой начальник рассвирепел на Аввакума. Пытался убить его, но ружье не выстрелило. Тогда этот начальник выгнал протопопа с семьей из дому.

Аввакум с женой и новорожденным младенцем пошел в Москву. Младенца крестили по дороге. В Москве протопопу дали грамоту — возвращаться на старое место. Он так и сделал, вернулся в разоренный дом, а вскоре случились новые неурядицы: Аввакум изгнал из того места скоморохов и двух медведей у них отнял. А воевода Василий Петрович Шереметев, который плыл в Казань, взял Аввакума на корабль. Но протопоп не-благословил его сына Матфея, который брил бороду. Боярин чуть не бросил протопопа в воду.

Евфимей Стефанович, другой начальник, тоже возненавидел Аввакума и даже пытался взять его дом приступом. А ночью Евфимею стало худо, он звал Аввакума к себе и просил у него прощения. Протопоп простил его, исповедал, маслом священным помазал, и Евфимей выздоровел. Потом он с женой стали духовными детьми Аввакума.

Все же протопопа изгнали с этого места, он пошел в Москву снова, и государь велел поставить его в Юрьевец-Поволский. А там новые беды. Попы, мужики и бабы напали на Аввакума и били его. Эта толпа пыталась взять дом протопопа приступом, воевода же велел охранять его. Аввакум опять отправился в Москву, но царь уже был недоволен тем, что протопоп оставил свое место. Аввакум жил в Москве при Казанской церкви, у протопопа Ивана Неронова.

Новым патриархом стал Никон. Он повелел креститься тремя перстами и уменьшить число земных поклонов. Узнав об этом, Иван Неронов сказал, что пришло время страдать. Аввакум и костромской протопоп Даниил написали царю письмо о вере, где обличили ересь Никона. После этого Никон приказал схватить Даниила, его расстригли и сослали в Астрахань. Сослали и Ивана Неронова, а протопопа Аввакума посадили в темницу на цепь. Его не кормили три дня, но потом пришел некто — то ли человек, то ли ангел — и принес протопопу тарелку щей. Аввакума собирались расстричь, но по просьбе царя все же не сделали этого.

Протопопа с семьей сослали в Сибирь. В Тобольске архиепископ устроил его служить в церкви. За полтора года на Аввакума было пять доносов. Чинил ему обиды дьяк Иван Струна, занимавшийся делами епархии. В церкви он схватил за бороду дьяка Антона, которого преследовал. Аввакум, затворив церковные двери, постегал Струну ремнем. И за это было ему много бед: родные Ивана Струны хотели убить его. Тот же дьяк Струна за мзду согласился покрыть грех кровосмешения. За это Аввакум в церкви проклял дьяка. Иван Струна в то время был под началом у Петра Бекетова. Когда проклинали Струну, Бекетов бранил Аввакума, а идя из церкви, взбесился и умер.

Пришел указ везти Аввакума на реку Лену, в острог. По дороге его нагнал новый указ — ехать в Даурию. Протопопа отдали под начало енисейскому воеводе Афанасью Пашкову, который во главе отряда плыл осваивать земли. Пашков был очень жестоким человеком.

На реке Тунгуске корабль протопопа чуть не утонул. Протопопица вытащила детей из воды.

Навстречу плыл корабль, на котором были две пожилые вдовы, собиравшиеся в монастырь. Пашков велел вдовам возвращаться и идти замуж. Аввакум стал противоречить. Тогда воевода хотел высадить протопопа с корабля, чтобы он пешком шел по горам. Аввакум написал Пашкову обличительное письмо, а воевода избил его кнутом.

Аввакума бросили в Братский острог. Сидел он в холодной тюрьме, потом его перевели в теплую избу. Жена и дети протопопа жили за двадцать верст от него, у злой бабы Ксеньи. На Рождество сын Иван пришел повидать отца, но Пашков не позволил ему этого.

Весной поехали дальше. Пашков заставил Аввакума идти по берегу и тянуть лямку. Зимой волочили нарты, летом «в водах бродили». На реке Хилке барку Аввакума оторвало водою, и он чуть не утонул. Одежда погнила, добро водой размыло.

Зимою сам протопоп с малыми детьми тянул свою нарту. А потом начался голод. Пашков никого не отпускал промышлять, и многие умирали. Летом ели траву и корни, зимой — сосновую кашу. Ели даже мясо замерзших волков и лисиц — «всякую скверну». Правда, Аввакуму и его семье помогали жена и сноха Пашкова.

Воевода прислал к Аввакуму двух бесноватых женщин — своих сенных, вдов Марью и Софью. Протопоп молился о вдовах, причастил их, они выздоровели и стали жить у него. Пашков их отнял, и вдовы опять стали беситься. Потом они тайком прибежали к Аввакуму, он опять исцелил их, и они стали по ночам приходить молиться. После того они сделались монахинями.

Отряд возвращался с Нерчи-реки к Русе. Голодные и усталые люди брели за санями, падая на льду. Протопопица изнемогала, но духом была тверда. На нарте ненароком удавили чудесную курочку, которая несла по два яичка в день.

Жена Пашкова каждый день присылала своего маленького сына к Аввакуму на благословение. Но когда ребенок заболел, она послала за помощью к мужику-шептуну. Младенец разболелся еще больше. Аввакум разгневался на боярыню. Она просила у него прощения. Когда принесли больного ребенка, Аввакум помолился, помазал его маслом священным, и младенец выздоровел.

Пашков послал своего сына Еремея с отрядом казаков воевать с Мунгальское царство. Пашков заставил местного шамана колдовать и спрашивал, будет ли поход удачным. Шаман предвещал успех. Но Аввакум молился о неудаче, чтобы не сбылось дьявольское предсказание шамана. Потом он, правда, пожалел Еремея, который был человеком добрым, благочестивым, защищал протопопа от своего отца. Аввакум стал молиться, чтобы Бог пощадил Еремея. Пашков узнал, что Аввакум желал неудачного похода, и хотел пытать протопопа. Но в это время вернулся Еремей. Он рассказал, что войско погибло, а сам он спасся: во сне Еремею явился Аввакум и указал дорогу.

Пашкову пришла грамота, в которой велено было ехать на Русь. Воевода не взял Аввакума с собой. Тогда протопоп поехал отдельно. Он посадил к себе в лодку всех больных и старых, которые были непригодны к суровой жизни. Взял Аввакум с собой, спасая от смерти, и двух негодяев, которых хотели убить казаки. Дорога была трудна. К счастью, туземные племена не тронули Аввакума и его спутников. А еще им встретились русские люди, ехавшие на рыбный промысел, которые дали протопопу и его товарищам пищи.

Добравшись до русских городов, Аввакум увидел господство никониан и в печали думал: проповедовать слово Божие или скрыться? Но жена ободряла его. И протопоп по дороге в Москву всюду обличал Никона и его последователей.

В Москве и государь, и бояре хорошо приняли Аввакума. Его поставили на монастырском соборе в Кремле и предлагали любое место, если он соединится в вере с Никоном. Но протопоп не согласился. Ведь еще в Тобольске Аввакуму во сне было предостережение от Бога, а в Даурии через дочь протопопа, Огрофену, Господь возвестил, что если тот не будет держаться правой веры и творить молитвенного правила, то умрет.

Видя, что Аввакум не хочет соединиться с никонианами, царь попросил протопопа, чтобы тот по крайней мере молчал об этом. Аввакум послушался. Жил он в то время у боярыни Фе-досьи Морозовой, своей духовной дочери. Многие приходили к нему и приносили подарки. Прожив так полгода, Аввакум снова послал царю письмо, чтобы он защитил Церковь от ереси Никона. И после этого Аввакума с семьей было приказано сослать на Мезень. Через полтора года его со старшими сыновьями, Иваном и Прокопием, вернули в Москву, а протопопица и младшие дети остались на Мезени.

Аввакума десять недель держали на цепи в Пафнутьевом монастыре. Потом привезли в церковь, расстригли и прокляли. Аввакум же в свою очередь проклял никониан.

Потом его снова отвезли в Пафнутьев монастырь. Келарь Никодим сначала был добр к узнику. Но когда протопоп попросил открыть дверь темницы в день Пасхи, келарь отказал. Никодим вскоре разболелся, и некто в образе Аввакума явился и исцелил его. Тогда келарь покаялся перед Аввакумом.

Протопопа посещали его дети с юродивым Феодором. Феодор же был великий подвижник: о молитве радел, по тысяче поклонов бил, на морозе в одной рубашке ходил. Этот юродивый чудным образом убежал из Рязани, где его держали в узах. Но потом Феодора удавили на Мезени.

После того привезли Аввакума в Москву, в Чудов монастырь, и поставили перед собором вселенских патриархов. Протопоп спорил с ними о вере и обличал их. Патриархи хотели его избить, но Аввакум устыдил их словом Божиим.

Царь отправил к протопопу своих посланников. Он просил его хоть в чем-то согласиться с вселенскими патриархами, но Аввакум отказался.

Протопопа сослали в Пустозерск. Оттуда он писал и царю, и всем православным. На Мезени же казнили двух его духовных детей, Феодора юродивого и Луку Лаврентьевича. Хотели повесить и сыновей протопопа, Прокопия и Ивана, да отроки с испугу покаялись. Тогда их с матерью закопали в земляную тюрьму.

Пришел приказ и в Пустозерск о том, чтобы посадить Аввакума в земляную тюрьму. Он хотел уморить себя голодом, да собратья не велели.

Потом власти схватили священника Лазаря, отсекли ему язык и правую руку. Отсеченная рука сложила персты для крестного знамения. А язык через два года у Лазаря вырос. Соловецкому иноку Епифанию тоже отсекли язык, и тоже чудесным образом он вырос. Это же произошло и с дьяконом Феодором. А в Москве многих противников Никона сожгли.

В те времена когда Аввакум был еще не протопопом, а попом, царский духовник Стефан подарил ему книгу Ефрема Сирина. Аввакум обменял ее на лошадь. Родной брат Аввакума, Евфимий, заботился об этой лошади больше, чем о молитве. Бог наказал Аввакума с братом: в Евфимия вселился бес. Аввакум изгнал беса, но Евфимий не исцелился, пока Аввакум не забрал обратно книгу и не отдал за нее деньги.

В темнице протопоп жил вместе с бесноватым Кирилушком, московским стрельцом. Он терпел все выходки бесноватого. Кирилушко умер в темнице, Аввакум исповедал и причастил его перед смертью. А в Москве протопоп изгонял беса из Филиппа, который уж долгое время был к стене прикован, потому что сладу с ним не было. Один раз Аввакум, придя домой, рассердился на жену и домочадицу Фетинью, которые рассорились между собою. Протопоп побил обеих женщин. И после того он не мог совладать с бесом, пока не попросил прощения у жены, Фетиньи и всех домашних.

Бесноватого Феодора Аввакум два месяца держал у себя дома в Тобольске, молился о нем. Феодор исцелился, но потом в церкви снова досадил Аввакуму, и тот велел приковать его к стене. Взбесившись пуще прежнего, Феодор убежал и стал всюду творить разные безобразия.

Протопоп молился о его исцелении, а перед самой ссылкой Аввакума в Даурию на корабль к нему пришел здоровый Феодор и благодарил его: бесноватому явился некто в образе Аввакума и отогнал бесов. Нападал бес и на домочадицу протопопа Офимью, Аввакум исцелил и ее.

В Тобольске у протопопа Аввакума была духовная дочь Анна. Она хотела, вопреки воле духовного отца, выйти замуж за первого хозяина, Елизара. Анна стала не слушаться Аввакума, и на нее начал нападать бее. Однажды девица заснула на молитве, спала три дня и три ночи. Проснувшись, поведала свой сон: ангелы велели ей во всем слушаться протопопа. Но когда его сослали из Тобольска, Анна все-таки вышла замуж за Елизара. Через восемь лет Аввакум ехал обратно. В это время Анна постриглась в монахини. Она во всем покаялась перед духовным отцом. Аввакум сначала сердился на Анну, но потом простил и благословил. Она потом тоже страдала за веру.

Еще Аввакум исцелял младенцев, страдавших грыжей. А в первые годы его слудаения Аввакума часто пугал бес, но священник преодолевал страх и отгонял беса.

Еще: http://www.litra.ru/shortwork/get/swid/00832721231863267793/

ЛИТЕРАТУРА 17 ВЕКА.

ПОВЕСТЬ О ГОРЕ-ЗЛОЧАСТИИ, КАК ГОРЕ-ЗЛОЧАСТИЕ ДОВЕЛО МОЛОДЦА ВО ИНОЧЕСКИЙ ЧИН.

Начинается «Повесть» с того, что автор вписывает свою историю в общебиблейский контекст и рассказывает о первом грехе человечества, грехе Адама и Евы. И вот, как Господь разгневался некогда на людей, но при этом, наказывая, приводит на путь спасения, так и родители воспитывают своих детей. Молодца родители учат жить «в разуме и беззлобии». Родители наставляют молодца не ходить «в пиры и в братчины», не пить много, не прельщаться женщинами, бояться глупых друзей, не обманывать, не брать чужого, выбирать надёжных друзей. Все наставления родителей так или иначе связаны с традиционным семейным укладом. Залогом благополучия человека, таким образом, является связь с семьёй, родом, традицией.

Молодец же пытается жить своим умом, а объясняет автор это желание тем, что молодец «был в то время се мал и глуп, не в полном разуме и несовершенен разумом». Он заводит себе друзей, причём один из них является как бы названым братом, который и зазывает молодца в кабак. Юноша внимает сладким речам «надёжного друга», много пьёт, пьянеет и засыпает прямо в кабаке.

Наутро он оказывается ограбленным — «друзья» оставляют ему только «гунку кабацкую» (рубище) и «лапотки-отопочки» (стоптанные лапти). Бедного, его уже не принимают вчерашние «друзья», никто не хочет ему помочь. Молодцу становится стыдно возвращаться к отцу и матери «и к своему роду и племени». Он уходит в дальние страны, там случайно забредает в какой-то город, находит некий двор, где идёт застолье. Хозяевам нравится, что молодец ведёт себя «по писанному учению», то есть так, как и учили его родители. Его приглашают за стол, угощают. Но молодец кручинится, а после признаётся при всех в том, что ослушался родителей, и спрашивает совета, как жить на чужой стороне. Люди добрые советуют молодцу жить по традиционным законам, то есть повторяют и дополняют наставления отца и матери.

И действительно, первое время дела у молодца идут хорошо. Он начинает «жити умеючи», наживает состояние, находит хорошую невесту. Дело идёт к свадьбе, но тут-то герой и совершает ошибку: он хвастается тем, чего достиг, перед гостями. «Всегда гнило слово похвально», — отмечает автор. В этот момент молодца подслушивает Горе-Злочастие и решает его извести. С этих пор Горе-Злочастие является непременным спутником молодца. Оно уговаривает его пропивать своё имущество в кабаке, ссылаясь на то, что «и из раю нагих, босых не выгонят». Молодец слушается Горе-Злочастие, пропивает все деньги и только после этого спохватывается и пытается избавиться от своего спутника — Горя-Злочастия. Попытка броситься в реку оказалась неудачной. Горе-Злочастие уже подстерегает молодца на берегу и заставляет его полностью покориться себе.

Благодаря встрече с добрыми людьми в судьбе молодца опять намечается поворот: его пожалели, выслушали его рассказ, накормили и обогрели перевозчики через реку. Они же переправляют его через реку и советуют отправиться к родителям за благословением. Но как только молодец остаётся один, Горе-Злочастие снова начинает его преследовать. Пытаясь избавиться от Горя, молодец обращается в сокола, Горе превращается в кречета; молодец — в голубя, Горе — в ястреба; молодец — в серого волка, Горе — в стаю гончих собак; молодец — в ковыль, Горе — в косу; молодец — в рыбу, Горе идёт за ним с неводом. Молодец опять оборачивается в человека, но Горе-Злочастие не отстаёт, научая молодца убить, ограбить, чтобы молодца «за то повесили, или с камнем в воду посадили». Наконец заканчивается «Повесть» тем, что молодец идёт постригаться в монастырь, куда Горю-Злочастию уже дороги нет, и оно остаётся за воротами. 

ПОВЕСТЬ О ШЕМЯКИНОМ СУДЕ.

Жили два брата-крестьянина: один богатый, а другой — бедный. Много лет богатый давал бедному в долг, но тот оставался таким же бедным. Один раз пришёл бедняк просить у богатого лошадь, чтобы привезти дров. Тот с неохотою дал лошадь. Тогда бедный стал просить хомут. Но брат рассердился и хомута не дал.

Делать нечего — бедный привязал свои дровни к лошадиному хвосту. Когда же он вёз дрова домой, то забыл выставить подворотню, и лошадь, проезжая через ворота, оторвала себе хвост.

Привёл бедняк брату лошадь без хвоста. Но тот лошади не взял, а поехал в город к судье Шемяке бить челом на брата. Бедный пошёл за ним, зная, что его всё равно заставят явиться на суд.

Они дошли до одного села. Богатый остановился у своего знакомого — сельского попа. Бедный пришёл к тому же попу и лёг на полати. Богатый с попом сели есть, а бедняка не позвали. Тот смотрел с полатей, что они едят, свалился, упал на колыбель и задавил ребёнка. Поп тоже пошёл в город жаловаться на бедного.

Они проходили через мост. А внизу, по рву, один человек вёз в баню отца. Бедный, предвидя свою погибель, решил покончить с собой. Он бросился с моста, упал на старика и убил. Его поймали и привели к судье. Задумался бедняк, что же ему дать судье... Взял камень, завернул его в плат и стал перед судьёй.

Выслушав жалобу богатого брата, судья Шемяка велел бедному отвечать. Тот показал судье завёрнутый камень. Шемяка решил: пусть бедный не отдаёт богатому лошади до тех пор, пока у неё не вырастет новый хвост.

Затем принёс челобитную поп. А бедный опять показал камень. Судья решил: пусть поп отдаст бедному попадью до тех пор, пока тот не «добудет» нового ребёнка.

Потом стал жаловаться сын, у которого бедный задавил отца. Бедняк опять показал судье камень. Судья решил: пусть истец убьёт бедного тем же способом, то есть бросится на него с моста.

После суда начал богатый у бедного просить лошадь, но тот отказался отдать, сославшись на судейское решение. Богатый дал ему пять рублей, чтобы он лошадь и без хвоста отдал.

Тогда бедный стал по судейскому решению требовать у попа попадью. Поп дал ему десять рублей, только чтоб он не брал попадьи.

Бедный предложил третьему истцу выполнить решение судьи. Но тот, поразмыслив, не захотел бросаться на него с моста, а начал мириться и тоже дал бедному мзду.

А судья послал к ответчику своего человека, чтобы он спросил о трёх свёртках, которые бедняк показывал судье. Бедный вытащил камень. Шемякин слуга удивился и спросил, что это за камень. Ответчик объяснил, что если бы судья не по нему судил, то он бы его ушиб этим камнем.

Узнав о грозившей ему опасности, судья очень обрадовался, что судил именно так. И бедный, радуясь, пошёл домой. 

ПОВЕСТЬ О САВВЕ ГРУДЦЫНЕ.

В годы Смутного времени жил в Великом Устюге купец Фома Грудцын-Усов. Претерпев много бед от нашествия поляков, он переселился в Казань — туда поляки ещё не доходили. Жил он в Казани с женою, пока не воцарился Михаил Фёдорович. И был у него двенадцатилетний сын Савва.

Фома ездил торговать иногда в Соль Камскую, иногда в Астрахань, а иногда и в Шахову область. И своего сына он учил купеческому делу. Однажды Фома поехал в Шахову область, а Савву послал торговать в Соль Камскую.

Достигнув города Орла, Савва остановился в гостинице. В этом городе он встретил отцовского друга по имени Бажен Второй, который пригласил Савву пожить у него в доме. Юноша согласился. Бажен был третьим браком женат на молодой женщине. Жена Бажена склонила Савву к прелюбодеянию, и долгое время они прожили в грехе.

Наступил праздник Вознесения. Накануне праздника Бажен и Савва побывали в церкви. Поздно вечером, когда Бажен уснул, его жена пришла к Савве и подстрекала юношу к блуду. Он же боялся сотворить грех в такой великий праздник. Тогда женщина разгневалась и задумала опоить юношу волшебным зельем.

Утром Бажен и Савва пошли в церковь, а злая женщина тем временем приготовила зелье. После богослужения Бажен и Савва зашли в гости к воеводе. Потом они пришли домой, и жена Бажена дала юноше волшебного питья. Савва сразу стал томиться по ней. А женщина после этого начала клеветать на юношу и повелела изгнать его из дома. Бажен, хотя и жалел Савву, не стал противоречить жене. Юноша ушёл с великой скорбью.

Савва вернулся в гостиницу. От любовной тоски он исхудал, красота его стала увядать. Гостиник и его жена, видя это, недоумевали. Они тайно позвали волхва и спросили его о юноше. Волхв, посмотрев в волшебные книги, рассказал историю с женой Бажена, но гостиник с женой не поверили.

Однажды Савва вышел погулять за город в поле. Он думал о том, что послужил бы даже дьяволу, если бы тот помог ему вернуть жену Бажена. Позади Савва услышал зовущий его голос. Обернувшись, он увидел юношу. Юноша подошёл и рассказал, что тоже происходит из рода Грудцыных. Он назвал Савву братом. Савва рассказал новоявленному брату о своей беде. Юноша обещал помочь, если Савва напишет некое рукописание. Савва, не размышляя, всё написал под диктовку и даже не понял смысла того, что писал. На самом же деле этот юноша был не человеком, а бесом. А рукописание было отречением от Бога.

Юноша посоветовал Савве немедленно идти к Бажену. Тот послушался. Бажен с женой радостно встретили Савву. И вновь он стал жить в грехе с женою Бажена.

До матери Саввы дошли слухи о дурной жизни сына. Она написала Савве, чтобы он вернулся в Казань. Но сын не послушался.

Бес, вновь встретившись с Саввой, рассказал на этот раз, что происходит из царского рода. Он показал Савве с горы прекрасный город и назвал его городом своего отца. Бес позвал Савву пойти поклониться его отцу-царю. Друзья вошли в царские палаты. На престоле сидел князь тьмы, вокруг него стояли юноши с багряными и чёрными лицами. Савва подошёл к властителю, обещал служить ему и отдал царю своё рукописание. Затем Савва и бес, потрапезничав, ушли из города. Бес обещал во всём помогать юноше.

В это время Фома Грудцын вернулся в Казань. Жена рассказала ему, что Савва не хочет возвращаться домой и не отвечает на письма. Отец написал ещё одно письмо сыну, но, не получив ответа, решил сам ехать в Орёл за сыном.

А бес, узнав, что Фома Грудцын направляется в Орёл, уговорил Савву пойти погулять по разным городам. Юноша согласился и пошёл с ним, не предупредив даже Бажена и его жену.

В одну ночь бес и Савва преодолели громадное расстояние — они появились в городе Кузмодемьянском, а на следующий день — на Оке, в селе Павлов Перевоз. Там, гуляя по торгу, Савва увидел нищего старика, который смотрел на него и плакал. Юноша подошёл и спросил о причине слёз. Старец же сказал, что плачет о самом Савве, который во всём послушен дьяволу. Когда молодой человек вернулся к своему другу-бесу, тот выбранил его за беседу со старцем. Потом «братья» пошли в город Шую.

А Фома Грудцын прибыл в Орёл и узнал об исчезновении сына. Никто не мог сказать, куда делся Савва. Фома долго ожидал его возвращения, а потом вернулся домой. Через некоторое время он в печали умер, и мать Саввы осталась вдовой.

В это время царь Михаил Фёдорович набирал солдат для войны с польским королём. Савва записался в солдаты, а бес был его оруженосцем. Новобранцев привели к Москве и отдали под начало немецкому полковнику, который сразу увидел, что Савва искусен в воинской науке. Полковник полюбил Савву и поставил его во главе трёх рот новобранцев. Благодаря помощи беса подчинённые Саввы были всегда всем обеспечены и довольны. Даже царю было известно об успехах Грудцына.

Шурин царя, боярин Стрешнев, узнал о Савве и захотел ввести его в дом свой, но тот, по совету беса, отказался.

Полки были уже готовы к походу под Смоленск. Савва жил в доме сотника Якова Шилова. Бес однажды ночью перенёс Савву к Смоленску. Три дня они наблюдали за оборонительными работами поляков и были невидимы. На четвёртый же день стали видимы, и поляки попытались поймать их, но не могли: Савва и бес переправились через Днепр, как по суше. Потом они снова очутились в Москве.

Когда полки двинулись к Смоленску, бес по дороге посоветовал Савве выходить на поединки против тех могучих воинов, которых поляки будут высылать из града.

Три дня подряд полки высылали богатырей из города. Савва победил всех троих. Но его храбрость вызвала ненависть у боярина Шеина, командовавшего полками. Боярин велел смельчаку возвращаться домой. Савва и бес вновь поехали в Москву. Юноша опять остановился у Якова Шилова. Бес днём приходил к нему, а ночью пребывал в адских жилищах.

Савва тяжело заболел. Жена Якова Шилова уговорила его исповедаться и причаститься. Позвала священника из церкви Святого Николая в Грачах. Во время исповеди больной увидел вокруг себя толпу бесов. Он сказал об этом священнику, но тот никого не видел.

После исповеди нечистый дух начал сильно мучить Савву. Яков Шилов с женой довели до сведения царя известие о болезни Саввы. Царь повелел поставить караульных, которые следили бы, чтобы юноша не покончил с собой.

В первый день июля больной увидел во сне Богородицу. Она обещала избавить юношу от болезни, если он примет иноческие обеты. Савва согласился, и Богородица повелела ему прийти к храму на праздник Казанской иконы. Юноша рассказал о видении воинам, которые его стерегли, а также сотнику и его жене. Яков Шилов довёл весть до самого царя.

Когда настал праздник Казанской иконы, царь повелел принести больного Савву к церкви. Его положили возле храма на ковре. Во время богослужения раздался голос с неба: «...Здрав буди, и к тому не согрешай!». И упало сверху богоотступническое письмо, некогда написанное Саввой. Но все слова с него были стёрты. Юноша встал с ковра, вошёл в церковь и молился перед иконой Богородицы. Потом он рассказал свою историю царю.

Вернувшись в дом Якова Шилова, Савва раздал своё имущество нищим и принял монашество в Чудовом монастыре, где прожил много лет и скончался. 

ПОВЕСТЬ О ФРОЛЕ СКОБЕЕВЕ.

Жил в Новгородском уезде бедный дворянин Фрол Скобеев. В том же уезде была вотчина стольника Нардина-Нащокина. Там жила дочь стольника, Аннушка. Задумал Фрол «возыметь любовь» с Аннушкой. Познакомился он с приказчиком этой вотчины, пошёл к нему в гости. В это время пришла к ним мамка, которая постоянно была при Аннушке. Фрол подарил мамке два рубля, а за что — не сказал.

Наступили Святки, и Аннушка пригласила к себе на вечеринку дворянских дочерей со всей округи. Ее мамка приехала и к Фролу, чтобы позвать на вечеринку его сестру. Сестра же, по наущению Фрола, объявила мамке, что приедет на вечеринку вместе со своей подружккой. Когда она стала собираться в гости, Фрол попросил, чтобы она дала и ему девичий наряд. Сестра испугалась, но не посмела ослушаться брата.

На вечеринке никто не узнал Фрола в девичьем уборе, даже мамка. Тогда Фрол Скобеев подарил мамке пять рублей и признался во всём... Она пообещала помогать ему.

Мамка предложила девицам новую игру — в свадьбу. Аннушка была невестой, а Фрол Скобеев (которого все принимали за девицу) — женихом. «Молодых» проводили в спальню. Там Фрол Скобеев открылся Аннушке и лишил её невинности. Потом девицы вошли к ним, но ни о чём не узнали. Аннушка потихоньку упрекнула свою мамку, но та отвергла все обвинения, заявила, что ни о чём не ведала, и даже предложила убить Фрола за такую «пакость». Но Аннушке было жалко Фрола. Наутро она отпустила всех девиц, а Фрола с сестрой оставила у себя на три дня. Она дала ему денег, и Фрол стал жить гораздо богаче, чем прежде.

Отец Аннушки, Нардин-Нащокин, повелел дочери ехать в Москву, ибо там за неё сватались хорошие женихи. Узнав об отъезде Аннушки, Фрол Скобеев решил ехать ей вослед и во что бы то ни стало жениться на девице.

Фрол остановился в Москве неподалёку от двора Нардина-Нащокина. В церкви он встретил мамку Аннушки. Мамка рассказала девице о приезде Фрола Скобеева. Обрадовалась Аннушка и послала Фролу денег.

У стольника была сестра-монахиня. Когда брат приехал к ней в монастырь, монахиня начала просить, чтобы ей дали повидаться с племянницей. Нардин-Нащокин обещал отпустить дочь съездить в монастырь. Монахиня сказала, что пришлёт за Аннушкой карету.

Собравшись ехать в гости, отец предупредил Аннушку, что в любое время может прибыть карета от сестры-монахини. Пусть, дескать, Аннушка садится в карету и едет в монастырь. Услышав об этом, девушка сразу же послала мамку к Фролу Скобееву, чтобы он достал где-нибудь карету и приехал к ней.

Фрол жил только тем, что ходил по приказным делам. Бедность не позволяла ему иметь карету. Но у него возник план. Фрол пошёл к стольнику Ловчикову и попросил карету на время «для смотрения невесты». Ловчиков выполнил его просьбу. Тогда Фрол напоил кучера допьяна, сам оделся в лакейское платье, сел на козлы и поехал к Аннушке. Мамка же, завидя Фрола Скобеева, объявила, что приехали за Аннушкой из монастыря. Девушка собралась и поехала на квартиру к Фролу Скобееву. Отец вернулся домой и не застал дочери, но был совершенно спокоен, зная, что она в монастыре. А Фрол тем временем женился на Аннушке.

Карету же с пьяным кучером Фрол привёз на двор к Ловчикову. Пытался Ловчиков расспрашивать кучера о том, где была карета и что произошло, но бедняга ничего не помнил.

Через некоторое время Нардин-Нащокин поехал в обитель к сестре и спросил у неё, где же Аннушка. Монахиня с удивлением отвечала, что кареты не присылала и племянницы не видела. Отец стал горевать о пропавшей дочери. Наутро он поехал к государю, доложил о случившемся. Государь повелел разыскивать стольничью дочь. Он приказал объявиться похитителю Аннушки. А ежели вор не объявится сам, но будет найден, то его казнят.

Тогда Фрол Скобеев пошёл к стольнику Ловчикову, рассказал о своём поступке и просил о помощи. Ловчиков было отказался, но Фрол пригрозил, что обвинит его в пособничестве: кто карету-то давал? Ловчиков дал Фролу совет: броситься при всех в ноги Нардину-Нащокину. А он, Ловчиков, будет при этом за Фрола заступаться.

На следующий день все стольники после обедни в Успенском соборе вышли побеседовать на Ивановскую площадь. Нардин-Нащокин вспоминал об исчезновении дочери. И в это время Скобеев вышел перед всеми и пал в ноги Нардину-Нащокину. Стольник поднял его, и Фрол объявил ему о своей женитьбе на Аннушке. Потрясённый стольник стал угрожать, что пожалуется на Фрола царю. Но Ловчиков немного успокоил Нардина-Нащокина, и тот поехал домой.

Сперва плакали стольник с женой о судьбе дочери, а потом послали слугу узнать, как ей живётся. Проведав об этом, Фрол Скобеев повелел молодой жене притвориться больной. Пришедшему слуге Фрол объяснил, что Аннушка больна от отцовского гнева. Стольник, услышав такую весть, пожалел дочь и решил хотя бы заочно благословить её. Он послал молодым икону.

Слуга взял икону и отнёс её к Фролу. А Фрол перед его приходом велел Анне сесть за стол. Слуге своего тестя он объяснил, что Аннушка выздоровела от родительского благословения. Слуга обо всём рассказал господину. После этого стольник поехал к царю, сообщил, что дочь нашлась, и попросил простить Скобеева. Государь согласился.

Потом Нардин-Нащокин послал Скобееву всяких запасов, и тот стал жить богато. А через некоторое время стольник пригласил зятя с дочерью к себе. Родители сперва побранили Аннушку, но потом посадили её и Фрола за стол. Смилостивившись, Нардин- Нащокин подарил Фролу две свои вотчины, да ещё потом и денег дал.

Через несколько лет стольник умер. Наследником своим он сделал Фрола Скобеева И Фрол прожил жизнь свою «в великой славе и богатстве». 

ПОВЕСТЬ О ЮЛИАНИИ ЛАЗОРЕВСКОЙ.

Юлиания происходила из муромского дворянского рода. Отец и мать девочки были благочестивы и боголюбивы, но они рано оставили этот свет, и девочка осталась сиротой в 6-летнем возрасте. Юлиания воспитывалась сначала бабушкой (тоже в течение 6 лет), а потом теткой. Родня ее была довольно состоятельной. Описывается, что тихая и послушная Юлиания боголюбива, почтенна, смиренна, не любит детских игр, суеты, песен и смеха, но все ночи проводит за пряжей и пяльцами. Уже тогда она помогает в округе сиротам и нуждающимся. Хотя при отсутствии поблизости храма Юлиания до замужества редко бывала в церкви, но уже в детские годы она терпела насмешки от тетки и двоюродных сестер за свою молитву и постничество: "Сия же блаженная Ульяния от младых ногтей Бога возлюбив и пречистую Его Матерь, и помногу чтяше тетку свою и дети и  дщери ея, и имея во всем послушание и смирение, молитве и посту прилежаше, и того ради от тетки много сварима бе и от дщерей ее посмехаема. И глаголаху к ней: "О безумная, что в толицей младости плоть свою изнуряеши и красоту девственную погубляеши?" И принуждаху ея рано ясти и питии. Она же не вдавашеся воли их, но все со благодарением приимаше и с молчанием отхождаше и послушание имея ко всякому человеку. Бе бо измлада крепка и молчалива, небуява и невеличава, от смеха и всякия игры отгребашеся". Таким образом, перед нами предстает традиционный образ ребенка, гнушающегося детскими играми, постника и молитвенника, в силу обстоятельств вступающего в определенный конфликт с властью старших (в данном случае – не родителей, а опекунов-воспитателей). Этот конфликт святая Юлиания, подобно преподобному Сергию, несет с кротостью и смирением, что отнюдь не означает отсутствия внутренней твердости. Представляется весьма характерным упоминание о "крепости" Юлиании: оно находится в русле традиции, неоднократно показывающей телесную и духовную крепость святых подвижников (крепки телом и душою были и преподобный Феодосий, и преподобный Сергий).

Когда Юлиании исполняется 16 лет, она выходит замуж за богатого и добродетельного человека Георгия Осорьина, тоже зажиточного дворянина, и живет с ним в селе Лазаревском, в 4-х верстах от Мурома. Именно с замужеством связывается воцерковление святой: после венчания священник "поучи их по правилом святым закону Божию, она же послуша учения и наказания внятно и делом исполняше". Теперь Юлиания живет близко от храма и никакие внешние препятствия не мешают ей присутствовать на церковных службах. Но в поле зрения ее жизнеописателя попадает не только церковная, и не только духовная сторона ее жизни. Как образцовая жена, она покорна свекру и свекрови и исполнена всяческого почтения к ним. В результате они довольно скоро передают ей все хозяйственные заботы. Послушание родителям мужа и ведение хозяйственной деятельности у Юлиании Лазаревской заменяют собой монашеское послушание. Она кормит и одевает многочисленных рабов и рабынь, задает им работу, но не принимает от них никаких личных услуг: не позволяет им ни снимать обуви, ни подавать воды для умывания. Неразумных она учит кротостию, а не наказанием. Вечером и утром за молитвой она кладет 100 поклонов. Муж ее часто ездит по служебным делам в Астрахань на 2–3 года, но даже в это время она не имеет права распоряжаться имуществом и подает милостыню только из своего рукоделия. Своими руками она обстирывает вдов и сирот и кормит их. После Бога и Богородицы она больше всего чтит св. Николу, который и защищает ее от бесовских страхований.

Во время голода и моровой язвы, еще при Грозном, она хитростью выпрашивает у свекрови пищи, будто бы для себя, и раздает все голодным. Она хоронит умерших, заказывает по ним сорокоусты, а заразных больных, от которых все сторонятся, она моет в бане своими руками, тайно от родителей мужа.

У Юлиании было много детей, но в них она не была счастлива. Среди них, как и среди челяди, возникают частые свары; старший сын убит холопами, другой – на царской службе. Юлиания стала подумывать о монастыре, но муж не отпустил ее, приведя ей слова Косьмы пресвитера о том, что человека украшают не монашеские ризы, а добродетели: "Ничтоже пользуют ризы черныя, аще не творим мнишскаго дела. Дела бо спасают человека, а не ризы. Аще и в мире живуще, а мнишеское исполняющее, не погубит мзды своея. Не место бо спасает человека, но нрав". Так в "Житии Юлиании Лазаревской" еще и еще раз настойчиво возникает тема "монастыря в миру".

Муж освобождает Юлианию лишь от обязанностей супружества, и с этих пор она, постелив ему постель, сама укладывалась на печке, подложив под ребра поленья и ключи. Впрочем, обычно она проводила ночи за молитвой, а рано утром спешила к заутрене и к обедне в церковь.

Через 10 лет ее муж умер, и Юлиания может свободно расточать свое имущество на дела любви. Она раздавала все деньги и даже занимала еще. Выпрашивая себе у детей денег, якобы на теплую одежду, она ходила без шубы и надевала обувь на босу ногу, подкладывая в сапоги вместо стелек орехи и острые черепки. В эти годы ее благочестие принимает более монашеский характер. Она непрестанно с четками в руках творит молитву Иисусову, и даже во сне ее губы шепчут ее. Повторяются видения и угрозы от бесов, от которых избавляет ее св. Никола своею палицей. В житии рассказывается, что однажды св. Никола схватил одного из бесов и долго не отпускал его. Рассерженный бес прокричал Юлиании, что, хотя сейчас она оделяет нуждающихся хлебом, скоро придет время, когда она сама будет умирать от голода. И действительно, это предсказание сбывается.

При царе Борисе снова настали голодные годы (1601–1602), каких давно не было на Руси. Люди ели человеческое мясо и умирали во множестве. Но в эти страшные дни в полной мере раскрывается подвиг жизни Юлиании – подвиг любви. Ее амбары давно были пусты, она распродала весь скот, одежду и посуду ради голодных и сама дошла до последней нищеты. Тогда ей пришлось переселиться в свою нижегородскую вотчину, где, может быть, голод не так свирепствовал, и отпустить на волю всех своих рабов, которых нечем было кормить. Некоторые из них, впрочем, остались и собирали для своей госпожи лебеду и древесную кору, из которых она пекла хлеб, кормилась сама с детьми и слугами, питала и захожих нищих, которых было в то время "без числа". Соседи говорили им с укоризной: "Что вы ходите к ней в дом? Она сама помирает с голоду". Но нищие уверяли, что они нигде не едали такого сладкого хлеба, как у этой вдовы. Брали и соседи для пробы ее хлеба из лебеды и удивлялись: "горазды рабы ее печь хлебы". Так через пять веков Юлиания повторила подвиг печерского монаха Прохора Лебедника.

Юлиании на тот момент было около 70 лет. Разболевшись на Рождество, на причастилась, простилась с детьми и слугами, "поучив их о любви и о милостыне". О себе она призналась, что давно желала ангельского образа, но не сподобилась по грехам своим. Прощавшиеся с ней видели над головой ее золотой круг, "яко же на иконах пишется".

Когда через 10 лет у Лазаревской церкви хоронили ее сына Георгия, то нечаянно раскопали ее могилу и нашли ее полной мира. Этим миром мазались больные и получали исцеление. Посмертные чудеса очень подробно описываются агиографом (именно эта осведомленность заставила исследователей приписать авторство жития одному из сыновей Юлиании). Как правило, эти чудеса традиционны и связаны с исцелением от болезни (кровотечения, зубной боли) или от одержимости злым духом. Но одно чудо довольно специфично. Рассказывается, как "во едино же нощь загорелося село, и объят огнь 4 двора средние. И воста буря велия, и уже огню к церкви приближающуся. Аз же егда возмог от зноя въскочити в церковь и похватити персти от гроба святыя обема рукама. И явися в рука моих аки вода – и вергох во огонь против ветру, тако же и с другия стороны пожара. И абие ветр возротися въспять и нача свитатися кругом, и две храмины, сущия от края, яко водою, угоихом. А по обе стороны по четыре двора, такожде вкупе соломою крыты, соблюде Бог от огня невреждены молитвою святыя Ульянии".

ПОВЕСТЬ О ЕРШЕ ЕРШОВИЧЕ.

В одном из городов Ростовского уезда идёт суд. Боярин Осётр, воевода Хвалынского моря Сом и судные мужики — Судак и Щука-трепетуха рассматривают челобитную на Ерша, которую составили крестьяне Ростовского уезда, рыбы Лещ и Голавль. Они обвиняют Ерша в том, что он, придя с Волги-реки в Ростовское озеро, которое исстари было их вотчиной, попросился пожить вместе с семьёй, а потом освоился, расплодил детишек и выгнал их, крестьян, из вотчины, безраздельно завладев их наследственным владением, Ростовским озером. Ёрш отвечает суду, что он, родом из мелких бояр, никого не бил и не грабил, поскольку Ростовское озеро всегда было его собственностью и принадлежало ещё его деду, старому Ершу, а Лещ и Голавль — его, Ерша, обвинители — были у его отца в холопах.

Ёрш в свою очередь обвиняет Леща и Голавля: они, неблагодарные, забыв о том, что он отпустил их на волю и велел жить у себя, во время голода отправились на Волгу и расселились там по заливам, после чего начали покушаться на его голову с челобитьем. Ёрш жалуется суду, что Лещ и Голавль сами — воры и разбойники и желают вконец разорить его. Ёрш завершает свои речи тем, что упоминает о знакомствах с большими князьями, боярами и дьяками, которые кушают его, Ерша, и «с похмелья животы поправляют». Истцы же, Лещ и Голавль, в ответ на запрос судей, ссылаются на свидетелей и просят, чтобы за ними послали и их выслушали.

И свидетели показывают, что Лещ и Голавль — добрые люди, божии крестьяне, кормятся от своей силёнки, живут своей вотчиной, а Ёрш — ябедник, лихой человек, вор и разбойник, никому от него житья нет, и многих честных людей он своими кознями разорил и погубил голодной смертью. Свидетели утверждают, что рода он самого низкого и не боярского, а что касается до знакомства и дружбы с князьями и боярами, то Ёрш нагло лжёт, ибо хорошо знают Ерша лишь неимущие люди, бражники и всякая кабацкая голытьба, которым не на что хорошей рыбы купить.

Последним перед судьями предстаёт Осётр и рассказывает им о том, как подло и коварно поступил с ним Ёрш: он встретил его, Осётра, в устье Ростовского озера, назвался ему братом и отсоветовал идти к озеру, где, как Осётр потом узнал, всегда есть обильный корм. Осётр поверил Ершу, из-за чего семейство его чуть не померло с голоду, а сам он попал в невод, куда нарочно его заманил злонамеренный Ёрш. Суд со вниманием выслушивает истцов, свидетелей и ответчика и приговаривает: Леща и Голавля оправдать, а Ерша обвинить и выдать истцу, Лещу. Ерша казнят торговой казнью и вешают за воровство и ябедничество в жаркие дни на солнце. 

ПОВЕСТЬ О ЕРУСЛАНЕ ЛАЗАРЕВИЧЕ.

Жил царь Киркоус, и был у него дядя Лазарь. Сын князя, Еруслан Лазаревич, в десять лет был изгнан из царства. Его недюжинная сила приносила во время игр со сверстниками одни беды: кого он возьмёт за руку — тому руку вырвет, а кого за ногу — тому ногу выломает. Взмолились князья и бояре: «Либо нам в царстве жить, либо Еруслану». И сказал Еруслан расстроенному отцу: «Не тужи, батюшка, вели поставить для меня около моря палаты каменные, буду там жить один». Однажды его уединение нарушил старый конюх отца, который узнал, что юноша опечален тем, что не может подобрать себе любимого коня, ибо никакой конь выдержать его тяжесть не в состоянии. Конюх утешил молодца и обещал помочь ему. На следующее утро он пригонит к берегу целое стадо, а впереди будет самый резвый жеребец, его-то и должен поймать Еруслан. Юноша справился с этим и дал своему доброму коню имя — вещий Араш.

И решил Еруслан проверить надёжность своего нового друга, и выехал в чистое поле навстречу рати великой. Это была, как оказалось, рать царя Киркоуса и в её рядах отец Еруслана. Вышла рать на бой против Данилы, князя Белого, грозящегося взять в плен Киркоуса и всё его царство. Еруслан разбил вражеское войско, а Данилу, взмолившегося о пощаде и обещавшего не держать впредь зла на царя Киркоуса, отпустил живым. Киркоус просит прощения у Еруслана за изгнание его из своего царства, уговаривает остаться у него на службе и обещает дать ему в награду «до половины царства своего и державу». Еруслан великодушно не помнит причинённого ему Киркоусом зла, но отказывается остаться в его царстве, обещая, когда понадобится, прийти царю на помощь. От награды он также отказался, говоря: «Государь-царь! Одно из двух: либо добиться корысти, либо богатырской славы».

Отъехав от царства Киркоуса, Еруслан увидел побитую великую рать Феодула-змея. Победил её князь Иван, русский богатырь, добивающийся руки дочери Феодула. Захотелось Еруслану помериться силою с первым русским богатырём. Съехались они в чистом поле, ударил Еруслан богатыря копьём против сердца тупым концом и свалил с коня на землю. Стало жаль Еруслану убивать Ивана, и молвил он: «Мы не враги, а захотели с тобою потешиться, и плеча своего испытали, будем же отныне братьями». Они побраталися и поцеловалися. Вскоре Еруслан побеждает Феодула-змея и выдаёт замуж его дочь-царевну за князя Ивана. Из их разговора Еруслан узнаёт, что где-то в поле кочуют две царевны, у которых даже служанки краше жены Ивана, и что есть человек храбрее Еруслана и зовут его Ивашко — Белая поленица. Он стережёт индийские границы, и никто ещё там проехать не сумел.

Еруслан подосадовал и стал думать, что ему делать: искать ли тех двух царевен, или сразиться с Ивашкой, или поехать к отцу да к матери челом ударить. Решив, что родители в разлуке с ним состарились, а царевны и Ивашко — Белая поленица от него не уйдут, он поехал к родителям. Он застал царство Киркоуса разорённым и, едва разыскав там одного человека, узнал от него, что уже третий год пошёл с тех пор, как вероломный князь Данила Белый завоевал всё царство, а самого Киркоуса, отца Еруслана и двенадцать богатырей взял в плен. Заплакал Еруслан при этой вести и пожалел, что поверил коварному Даниле.

Поехал он на коне своём Араше во владения Данилы и пробрался в темницу, в которой сидели пленники с выколотыми глазами. От отца Еруслан узнал, что они могут прозреть, если помажут глаза свежей печенью и горячей кровью Зелёного царя. Живёт тот царь на море, и никакой богатырь не может его одолеть. Закручинился Еруслан потому, что был он ещё молод и неопытен, но, помолившись Спасу, сел на коня и отправился на поиски Зелёного царя. С помощью девицы-волшебницы, обратившейся в птицу, он его нашёл. В дороге Еруслану встречается говорящая голова храброго богатыря, погибшего при сражении с Зелёным царём. Она дала Еруслану меч и научила, как убить Зелёного царя. Убив царя, взяв его печень и горячую кровь, Еруслан вернулся в царство Данилы Белого. Он привёл его к темнице, где находился царь Киркоус, и тот его ушиб о землю до смерти. Затем Киркоус, отец Еруслана и двенадцать богатырей, помазав глаза, прозрели. Жестоко расправившись со своими недругами и позаботившись о тех, кто был к нему добр, Киркоус вернулся в своё царство и, устроив его лучше прежнего, зажил в нём безмятежно.

Еруслан же поехал в чистое поле казаковать. Прошло много дней, и очутился он на индийской границе. Стерегущий её Ивашко — Белая поленица возмутился появлением пришельца и вызвал его на бой. «Два богатыря в поле не живут» — и убил Еруслан Ивашко. В Индийском царстве Еруслан уничтожает чудище о трёх головах, обитавшее в озере, пожиравшее каждый день по человеку и назавтра готовившееся сожрать царскую дочь. На дне озера Еруслан нашёл драгоценный камень, какого не было на всей индийской земле. В награду за убийство чудища царь отдаёт за Еруслана замуж свою дочь. В первую же брачную ночь Еруслан, однако, покидает жену, узнав, что в солнечном городе живёт царевна намного её краше. Он отправляется на поиски новой красавицы, велев жене, если у неё родится сын, надеть ему на руку добытый им в озере драгоценный камень.

Прибыв в солнечный город, Еруслан зажил с красавицей царевной. Жену свою он забыл, а меж тем она произвела на свет сына и назвала его также Ерусланом. Мальчик рос таким же богатырём, как его отец. Когда ему исполнилось двенадцать лет, он за хотел «потешиться царскою потехой», но «добрых родов царские дети и великих князей» стали бесчестить его и называть незаконным сыном. Он пожаловался матери, и та объяснила ему, чей он сын и куда уехал отец. И выбрав себе доброго коня, оседлав его и взяв в руку булатное копье, поехал Еруслан Ерусланович на поиски отца.

Приехал он к солнечному городу, встал на мосту и свистнул богатырским голосом. Его отец сказал царевне: «Не простой то человек крикнул, свистнул сильный богатырь». И приготовился к бою. Вооружившись копьями, съехались богатыри. Сын схватился за копьё отца, рука его оголилась — и Еруслан по камню узнал сына. И покинул Еруслан Лазаревич свою красавицу царевну, и с сыном своим приехал в Индийское царство к законной жене. Подарил индийский царь Еруслану половину своего царства. Сын же, Еруслан Ерусланович, поехал в чистое поле гулять-казаковать на добром коне, вещем Араше, искать царей и королей, и сильных богатырей, и удалых людей. Захотел заработать себе честь и славу. 

ПОВЕСТЬ ОБ АЗОВСКОМ ОСАДНОМ СИДЕНИИ ДОНСКИХ КАЗАКОВ.

К царю Михаилу Фёдоровичу приехали донские казаки, сидевшие от турок в осаде в Азове. И сидению своему роспись привезли:

В лето 7149 (1640) июня в 24 день прислал турецкий султан могучую рать под началом пашей своих, чтобы живыми нас закопать и засыпать горою высокою. И не было числа той рати, да ещё пришли Крымский хан, да наёмные люди немецкие, мастера приступов и подкопные мудрости знающие.

И вот пришла рать басурманская — где степь была чистая, тут стали в один час будто леса непроходимые, тёмные. От людей множества земля прогнулась вся, из реки Дона волны потекли на берег, как в половодье весеннее. Наставляют шатры турецкие, пошла пальба мушкетная и пушечная. И повисла над нами словно страшная гроза небесная, когда гром идёт от Владыки небес. От огня и дыма даже солнце померкло, в кровь обратилось, наступила темень тёмная. Трепетно нам стало, но и дивно видеть стройный их приход басурманский: не видал из нас никто на своём веку столь великой рати,в одном месте собранной.

Того же дня прислали посла и толмачей. И сказал посол: «О, казачество донское и волжское, свирепое! Соседи наши ближние! Лукавые убийцы, разбойники непощадные! Прогневали вы царя турецкого, взяли его любимую вотчину, славный Азов-город, затворили море синее, не даёте проходу кораблям по морю. Очистите Азов-город в ночь сию, не мешкая. Берите своё серебро-золото да идите к своим товарищам. До утра же коль останетесь, отдадим вас на муки лютые и грозные. Раздробим всю плоть вашу на крошки дробные. А коль служить султану восхочете, то простит государь ваши казацкие грубости».

Вот ответ из Азова казаческий: «Мы про вас знаем-ведаем, почасту ведь на море иль на сухом пути с вами встречаемся. А султан ваш куда ум девал? Всю казну спустил, нанял из стольких земель мудрых немецких солдат и подкопщиков. Но никто зипунов наших казацких даром не брал. Надёжа у нас на Бога и Мать Богородицу, а государь наш царь Московский. Прозвище же наше вечное — казачество великое донское бесстрашное». Получив ответ, послы отъехали, воины же разбирались по полкам своим, всю ночь до утра строились.

Поначалу пришли под стены немецкие подкопщики, за ними рать янычарская; а потом и вся орда пехотою к крепости бросилась. Начали стены и башни топорами сечь. А по лестницам приставным многие на стены взошли. Все подкопы наши тайные, которые из города далеко в поле мы загодя уготовили, обвалились от силы несметной. Но не зря мы их делали, сгинули в обвалах у них тысячи, да и сами подкопы взрываться стали, порохом и дробью набиты были. И погибло в первый приступ турок двадцать две тысячи. На другой день, как светать стало, опять прислали послов, просили убитых дать собрать. А за каждого янычарского вождя давали по золотому червонцу, а за полковника по сто талеров. Но мы им ответили: «Не продаём мы никогда трупу мёртвого, дорога нам слава вечная!» В тот день боя не было. Собирали они убитых до ночи. Выкопали глубокий ров, всех убитых сложили и засыпали, поставив столбы с надписью.

На третий день стали они вести к нам земляной вал, гору высокую, многим выше Азова-города. Той горою хотели покрыть нас. Привели её к нам в три дня; мы же, видя её, поняли, что от неё смерть наша, просим у Бога помощи, простились друг с другом последним прощанием и пошли на прямой бой, воскликнув все одним голосом: «С нами Бог!». Услышав тот клич, не устоял ни один из них против нас лицом к лицу, побежали все от горы той губительной. Взяли у них на том выходе 16 знамён да 28 бочек пороха. Тем же порохом, подкопав под гору высокую, разбросали ту гору всю. Тогда стали они строить гору новую и, поставив на той насыпной горе все орудия, начали бить по Азову день и ночь. Ни на один час шестнадцать дней и шестнадцать ночей не умолкали пушки. От стрельбы той пушечной все азовские крепости рассыпались — стены, башни, церковь Предтечева, дома — всё с землёй сровнялось. Во всём городе уцелела наполовину только церковь Николы, что стояла на спуске к морю, под гору. Мы же все от огня сидели по ямам, выглянуть из ям не давали. Тогда стали мы копать в земле, под их валом дворы себе тайные, а от тех тайных дворов провели двадцать восемь подкопов под их таборы. Выходили ночью на пехоту янычарскую и били её. Теми вылазками учинили им большой урон и нагнали на них страху великого. Они тоже стали копать, чтоб выйти в подкопы наши и подавить нас числом-множеством. Но мы их подкопы устерегли и порохом разметали.

А было всех приступов к нам под город Азов двадцать четыре, но такого большого, как в первый день, уже не было. Начали они посылать всякий день на приступ новых людей. День одни бьются, ночью до свету другие их сменяют, чтоб истомою осилить нас. И от такого зла и ухищрения, от бессония и тяжких ран, от духу смрадного трупного утомились мы и изнемогли болезнями лютыми. Только на Бога надеялись. Прибежим, бедные, к Предтечеву лику, горькими слезами расплачемся ему и Николе: «Чем мы вас прогневали? Поморили нас бессонием, дни и ночи беспрестанно с ними мучаемся. Уже ноги наши подогнулися, уже руки наши замертвели, не служат нам, никакого оружия держать не можем». Подняли на руки иконы чудотворные — Предтечеву и Николину — и пошли на вылазку. И побили, вышед вдруг, шесть тысяч. Они же, видя, что стоит над нами милость Божия, перестали присылать людей на приступы.

Тогда стали на стрелах они ярлыки метать, пишут, что просят пустого места азовского, а каждому молодцу, кто уйдёт, выкупа по 300 талеров серебра чистого и по 200 талеров золота красного. «Уйдите с серебром и с золотом к своим товарищам, оставьте нам место пустое, азовское». А мы пишем: «Не дорого нам ваше собачье золото, а дорога нам слава вечная! Знайте теперь, каково приступать к казаку русскому. На костях ваших сложим Азов лучше прежнего!». А всего нашего сидения в осаде было 93 дня и 93 ночи. Сентября же в 26 день в ночи неожиданно снялись они из своего лагеря и побежали, никем не гонимы. Как увидели, что уходят они, пошла на таборы наша тысяча, многих языков взяли. От них и узнали, что было им ночью видение страшное, оттого и побежали они. Сказали языки те, что побито под Азовом их 96 тысяч.

«Мы же, кто остался цел, ранены все переранены, нет у нас человека целого, крови не пролившего. И просим мы царя Михаила Фёдоровича принять с рук холопов своих Азов-город. Сами же мы не бойцы теперь, а старцы увечные; одно у нас желание — постричься в монастыре Предтечи: такое обещание дали мы пред его образом в осаде, если выживем».

Нынешнего же 7150 года по прошению турецкого султана Ибрагима государь царь и великий князь Михаил Фёдорович велел донским атаманам и казакам Азов-град покинуть. 

Еще: Повесть об Азовском осадном сидении донских казаков (XVII в.)

К царю Михаилу Фёдоровичу приехали донские казаки, сидевшие от турок в осаде в Азове. И сидению своему роспись привезли:

В лето 7149 (1640) июня в 24 день прислал турецкий султан могучую рать под началом пашей своих, чтобы живыми нас закопать и засыпать горою высокою. И не было числа той рати, да ещё пришли Крымский хан, да наёмные люди немецкие, мастера приступов и подкопные мудрости знающие.

И вот пришла рать басурманская — где степь была чистая, тут стали в один час будто леса непроходимые, тёмные. От людей множества земля прогнулась вся, из реки Дона волны потекли на берег, как в половодье весеннее. Наставляют шатры турецкие, пошла пальба мушкетная и пушечная. И повисла над нами словно страшная гроза небесная, когда гром идёт от Владыки небес. От огня и дыма даже солнце померкло, в кровь обратилось, наступила темень тёмная. Трепетно нам стало, но и дивно видеть стройный их приход басурманский: не видал из нас никто на своём веку столь великой рати,в одном месте собранной.

Того же дня прислали посла и толмачей. И сказал посол: «О, казачество донское и волжское, свирепое! Соседи наши ближние! Лукавые убийцы, разбойники непощадные! Прогневали вы царя турецкого, взяли его любимую вотчину, славный Азов-город, затворили море синее, не даёте проходу кораблям по морю. Очистите Азов-город в ночь сию, не мешкая. Берите своё серебро-золото да идите к своим товарищам. До утра же коль останетесь, отдадим вас на муки лютые и грозные. Раздробим всю плоть вашу на крошки дробные. А коль служить султану восхочете, то простит государь ваши казацкие грубости».

Вот ответ из Азова казаческий: «Мы про вас знаем-ведаем, почасту ведь на море иль на сухом пути с вами встречаемся. А султан ваш куда ум девал? Всю казну спустил, нанял из стольких земель мудрых немецких солдат и подкопщиков. Но никто зипунов наших казацких даром не брал. Надёжа у нас на Бога и Мать Богородицу, а государь наш царь Московский. Прозвище же наше вечное — казачество великое донское бесстрашное». Получив ответ, послы отъехали, воины же разбирались по полкам своим, всю ночь до утра строились.

Поначалу пришли под стены немецкие подкопщики, за ними рать янычарская; а потом и вся орда пехотою к крепости бросилась. Начали стены и башни топорами сечь. А по лестницам приставным многие на стены взошли. Все подкопы наши тайные, которые из города далеко в поле мы загодя уготовили, обвалились от силы несметной. Но не зря мы их делали, сгинули в обвалах у них тысячи, да и сами подкопы взрываться стали, порохом и дробью набиты были. И погибло в первый приступ турок двадцать две тысячи. На другой день, как светать стало, опять прислали послов, просили убитых дать собрать. А за каждого янычарского вождя давали по золотому червонцу, а за полковника по сто талеров. Но мы им ответили: «Не продаём мы никогда трупу мёртвого, дорога нам слава вечная!» В тот день боя не было. Собирали они убитых до ночи. Выкопали глубокий ров, всех убитых сложили и засыпали, поставив столбы с надписью.

На третий день стали они вести к нам земляной вал, гору высокую, многим выше Азова-города. Той горою хотели покрыть нас. Привели её к нам в три дня; мы же, видя её, поняли, что от неё смерть наша, просим у Бога помощи, простились друг с другом последним прощанием и пошли на прямой бой, воскликнув все одним голосом: «С нами Бог!». Услышав тот клич, не устоял ни один из них против нас лицом к лицу, побежали все от горы той губительной. Взяли у них на том выходе 16 знамён да 28 бочек пороха. Тем же порохом, подкопав под гору высокую, разбросали ту гору всю. Тогда стали они строить гору новую и, поставив на той насыпной горе все орудия, начали бить по Азову день и ночь. Ни на один час шестнадцать дней и шестнадцать ночей не умолкали пушки. От стрельбы той пушечной все азовские крепости рассыпались — стены, башни, церковь Предтечева, дома — всё с землёй сровнялось. Во всём городе уцелела наполовину только церковь Николы, что стояла на спуске к морю, под гору. Мы же все от огня сидели по ямам, выглянуть из ям не давали. Тогда стали мы копать в земле, под их валом дворы себе тайные, а от тех тайных дворов провели двадцать восемь подкопов под их таборы. Выходили ночью на пехоту янычарскую и били её. Теми вылазками учинили им большой урон и нагнали на них страху великого. Они тоже стали копать, чтоб выйти в подкопы наши и подавить нас числом-множеством. Но мы их подкопы устерегли и порохом разметали.

А было всех приступов к нам под город Азов двадцать четыре, но такого большого, как в первый день, уже не было. Начали они посылать всякий день на приступ новых людей. День одни бьются, ночью до свету другие их сменяют, чтоб истомою осилить нас. И от такого зла и ухищрения, от бессония и тяжких ран, от духу смрадного трупного утомились мы и изнемогли болезнями лютыми. Только на Бога надеялись. Прибежим, бедные, к Предтечеву лику, горькими слезами расплачемся ему и Николе: «Чем мы вас прогневали? Поморили нас бессонием, дни и ночи беспрестанно с ними мучаемся. Уже ноги наши подогнулися, уже руки наши замертвели, не служат нам, никакого оружия держать не можем». Подняли на руки иконы чудотворные — Предтечеву и Николину — и пошли на вылазку. И побили, вышед вдруг, шесть тысяч. Они же, видя, что стоит над нами милость Божия, перестали присылать людей на приступы.

Тогда стали на стрелах они ярлыки метать, пишут, что просят пустого места азовского, а каждому молодцу, кто уйдёт, выкупа по 300 талеров серебра чистого и по 200 талеров золота красного. «Уйдите с серебром и с золотом к своим товарищам, оставьте нам место пустое, азовское». А мы пишем: «Не дорого нам ваше собачье золото, а дорога нам слава вечная! Знайте теперь, каково приступать к казаку русскому. На костях ваших сложим Азов лучше прежнего!». А всего нашего сидения в осаде было 93 дня и 93 ночи. Сентября же в 26 день в ночи неожиданно снялись они из своего лагеря и побежали, никем не гонимы. Как увидели, что уходят они, пошла на таборы наша тысяча, многих языков взяли. От них и узнали, что было им ночью видение страшное, оттого и побежали они. Сказали языки те, что побито под Азовом их 96 тысяч.

«Мы же, кто остался цел, ранены все переранены, нет у нас человека целого, крови не пролившего. И просим мы царя Михаила Фёдоровича принять с рук холопов своих Азов-город. Сами же мы не бойцы теперь, а старцы увечные; одно у нас желание — постричься в монастыре Предтечи: такое обещание дали мы пред его образом в осаде, если выживем».

Нынешнего же 7150 года по прошению турецкого султана Ибрагима государь царь и великий князь Михаил Фёдорович велел донским атаманам и казакам Азов-град покинуть.

ПОВЕСТЬ О КАРПЕ СУТУЛОВЕ.

Жил богатый купец Карп Сутулов с красавицей женой, которую звали Татиана. Супруги очень любили друг друга. У Карпа был друг, Афанасий Бердов. Собираясь ехать в Литовскуюземлю, Карп пришёл к другу и просил его помогать деньгами Татиане, которая оставалась одна управлять домом. Афанасий согласился. Карп обещал расплатиться с ним после приезда. Придя домой, он рассказал об этом разговоре Татиане, разрешил ей делать «частыя пиры на добрых жён», а потом занять денег у Афанасия.

После отъезда мужа Татиана воспользовалась его разрешением, давала пиры, на которые собиралось много женщин. Так прошло три года, и деньги у Татианы кончились, а муж всё не ехал. Тогда она пошла к Афанасию Бердову, напомнила о его обещании и попросила взаймы сто рублей. Афанасий согласился дать деньги на одном условии: «Ляг со мною на ночь». Бедная женщина смутилась и сказала, что ей нужно посоветоваться с духовным отцом.

Татиана рассказала духовнику о предложении, которое ей сделал Афанасий. Поп пообещал женщине двести рублей — на том же самом условии. Изумлённая Татиана пошла к архиепископу и поведала ему о словах Афанасия и священника. Архиепископ же ответил: «...Пребуди со мною единым, и аз дам тебе и триста рублёв».

Тогда Татиана велела архиепископу прийти к ней в третьем часу дня, священнику — в шестом, а Афанасию — в десятом часу.

Архиепископ пришёл и дал Татиане триста рублей. Хитрая женщина стала упрекать его: не подобает ему находиться с ней в том же платье, в котором он служит Богу. Архиепископ отвечал, что у него нет мирской одежды. Тогда Татиана надела на него женскую рубаху (под тем предлогом, что всю остальную одежду отдала в стирку).

В это время пришёл к её воротам поп и начал стучать. Татиана радостно воскликнула, что вернулся муж. Архиепископ растерялся, а находчивая женщина повелела ему спрятаться в сундуке.

Заперев первого гостя в сундуке, Татиана открыла дверь попу и взяла у него двести рублей. Беседуя с ним, она пыталась пробудить в нём совесть и страх Божий, но напрасно. Поп уже стоял в одной рубашке и без пояса, когда снова раздался стук в дверь. Татиана обрадовалась: муж приехал! Священник испугался, но женщина спрятала его в другом сундуке.

Впустив Афанасия, Татиана взяла у него сто рублей. Беседуя с ним, она тихонько велела служанке выйти за дверь и стучаться. Услышав стук и узнав от Татианы о приезде Карпа, Афанасий стал в ужасе бегать по горнице. Но Татиана указала ему на третий сундук...

Наутро мудрая женщина пошла к воеводе и попросила у него денег под заклад трёх сундуков с драгоценными платьями. Воевода соглашался дать денег и без заклада, но Татиана настаивала: она, дескать, боится, что у неё украдут эти сундуки, пусть уж лучше они постоят у воеводы... Когда сундуки были привезены, Татиана предложила воеводе взглянуть на добро, хранящееся в них. И перед ним предстали три посрамлённых гостя в нижних рубашках.

Воевода, посмеявшись, велел «пленникам» выйти из сундуков. Татиана рассказала ему свою историю: как перехитрила она трёх мужчин. Воевода похвалил её разум и целомудрие. Он взял с купца Афанасия Бердова пятьсот рублей, с попа — тысячу, а с архиепископа — полторы тысячи рублей. Воевода отпустил незадачливых соблазнителей домой, а деньги разделил пополам с женщиной.

Вскоре приехал Карп Сутулов, и Татиана всё ему рассказала. Он очень обрадовался премудрости своей жены. 

ПОВЕСТЬ О БОВЕ КОРОЛЕВИЧЕ.

В великом государстве, в славном граде во Антоне жил-был Гвидон. Узнал он однажды о прекрасной королевне Милитрисе и посватался к ней. Отец Милитрисы дал своё согласие. У молодых через три года родился сын, и назвали его Бовой. Но Милитриса была давно влюблена в короля Додона и мечтала видеть его своим супругом. Она посылает Гвидона на верную погибель, требуя достать ей дикого вепря, а сама тем временем отворяет городские ворота и с радостью приветствует нового короля, Додона. Дядя Бовы, Симбалда, рассказывает мальчику о коварстве его матери и предлагает бежать с ним, так как Бова ещё очень мал и не может отомстить за смерть отца, а оставаться во дворце для него небезопасно. Но король Додон узнает о намерении Симбалды и, собрав войско, гонится за беглецами. Дядя успевает скрыться от преследователей, королевич же падает с коня, и его доставляют во дворец.

Додону снится страшный сон, в котором Бова убивает его. Испуганный король просит Милитрису расправиться с сыном. Та велит посадить Бову в темницу, лишив еды и питья. Через несколько дней узник умолил мать дать ему немного еды. Подсыпав в тесто яд, королева посылает лепёшки Бове. Служанка, передавая их, предупреждает королевича об опасности и, отворив железные засовы, выпускает его на свободу.

Бова пошёл куда глаза глядят и оказался на берегу моря. Увидел Бова корабль и закричал громким голосом. От его возгласа пошли по морю волны, а корабль чуть не перевернулся. Госги-корабельщики послали матросов узнать, что за необычное дитя на берегу. Бова сказал, что он Пономарёв сын, и попросился на корабль. Корабельщики не могут на Бовину красоту наглядеться, любуются им, не нарадуются.

Через год и три месяца приплывают они в Армейское царство. Правит там Зензевей Адарович. Увидал он Бову и тут же упросил корабельщиков продать ему этого красавца. Так Бова стал конюхом. А было ему семь лет от роду. У короля Зензевея была дочь, Дружневна. Увидела она из хором своих Бову, от красоты которого вся конюшня осветилась, и полюбила незнакомца. Однажды из Задонского царства прибыл король Маркобрун, а с ним сорокатысячное войско. И сказал он королю Зензевею: «Отдай свою дочь за меня по любви, а не дашь по любви, я твоё царство сожгу». В это же время в Армейское царство приезжают из Рахленского царства царь Салтан Салтанович и сын его Лукопер, славный богатырь, который тоже сватается к Дружневне.

И решили Зензевей и Маркобрун объединить свои войска и пойти на бой с Лукопером. Богатырь два войска побил, а двух королей связал да послал отцу своему Салтану. Бова спал мёртвым сном девять дней и девять ночей. Проснувшись, он узнал от Дружневны про Лукопера и захотел сразиться с ним. Дружневна дала Бове доброго коня, доспехи и меч. При прощании Бова признался королевне, что он не Пономарёв сын, а королевского роду. И поехал Бова на дело ратное и смертное. Пять дней и пять ночей бился он и одолел Лукопера и его войско. Потом освободил из плена Зензевея и Маркобруна.

Тем временем дворецкий, невзлюбивший Бову, позвал к себе тридцать витязей и приказал им убить Бову, посулив за это щедрое вознаграждение. Один из витязей предложил дворецкому иной путь: Зензевей и дворецкий очень похожи друг на друга, этим-то и следует воспользоваться. Дворецкий написал от имени Зензевея царю Салтану грамоту, сообщая, что убийца Лукопера не он, а Бова, который и передаст ему это послание. Дворецкий проник в царские палаты, надел королевскоеплатье и послал за Бовой. Не узнал Бова дворецкого, и тот приказал ему: «Служи мне верою и правдою, пойди в Рахленское царство, отнеси грамоту царю». И пришёл несчастный Бова к Салтану и передал ему грамоту. Закричал царь: «О, злодей Бова, ныне ты сам ко мне на смерть пришёл, велю тебя тотчас же повесить!».

Была у того царя Салтана дочь, Минчитрия. Кинулась она в ноги отцу и воскликнула: «Уже сына твоего, а брата моего не вернуть, оставь же в живых Бову! Обращу я его в свою веру латинскую, и возьмёт он меня в жёны, будет наше царство от всех защищать». Царь любил свою дочь и выполнил её просьбу. Но Бова отвечал на её сладкие речи: «Хоть мне повешенным быть, но от веры христианской я не отрекусь». Царевна велела посадить Бову в темницу и не кормить его в надежде, что он передумает. Но и через пять дней Бова отвечал, что про латинскую веру и слышать не хочет. Найдя в углу темницы меч, расправившись со стражей, он бежит. Садится на корабль и через год и три месяца оказывается в Задонском царстве.

Там он узнаёт, что король Маркобрун женится на Дружневне. Бова надел на себя чёрное платье старца и проник во дворец. Дружневна накануне свадьбы раздавала нищим золото. Старец подошёл к королевне и произнёс: «Дай мне милостыню для храброго витязя Бовы королевича». У Дружневны миска с золотом из рук вывалилась. Она стала расспрашивать старца, что ему известно о Бове. Не сразу узнала она возлюбленного своего, а догадавшись, кто перед ней, упала в ноги Бове со словами: «Государь мой, храбрый витязь Бова королевич! Не покинь меня, убежим с тобою от Маркобруна». Маркобрун, очнувшись от сна, послал погоню за беглецами. И взял Бова меч, вскочил на коня и побил тридцатитысячную рать. И король Маркобрун повелел в рог трубить и собирать сорокатысячное войско. Но юноши-воины взмолились: «Государь наш! Бовы нам не взять, а только головы свои положить. Есть у тебя сильный богатырь, имя ему Полкан, по пояс — пёсьи ноги, а от пояса — человек. Скачет он по семь вёрст и сможет тебе Бову доставить». И услышал Бова, что Полкан скачет. Взял он меч, размахнулся, но меч у него из рук выпал и ушёл до половины в землю. И Полкан ударил Бову палицей, и упал Бова. Полкан вскочил на коня и умчался. А Бова пришёл в себя и вернулся к Дружневне в шатёр. Вскоре туда же примчался и Полкан. Дружневна помирила их и просила называть друг друга братьями.

Приехали они втроём во град Костёл. В это же время там оказался Маркобрун и начал осаду города, требуя выдать ему Бову и Полкана. Но храбрые богатыри разгромили войско Маркобруна, и тот ушёл в своё царство, поклявшись больше не преследовать Бову. Дружневна вскоре родила двух сыновей, и Бова дал им имена: Симбалда и Личарда. Вдруг прибыли воеводы короля Додона, которым был дан приказ доставить Бову к государю. Бова поручает Полкану помогать Дружневне и отправляется в путь. Но Полкана съели львы, и Дружневна приехала в Рахленское царство. Умылась она чёрным зельем и стала черна как уголь; начала у вдовы на подворье сорочки шить, на хлеб зарабатывать. А Бова, не найдя ни супруги, ни детей своих, решил, что их, как и Полкана, съели львы.

Прибыв в Армейское царство, королевич убил дворецкого, который когда-то посылал его на смерть. В Рахленском же царстве царевна Минчитрия вновь просит королевича взять её в жёны. А она согласна креститься. Но услышал однажды Бова в королевских палатах, как двое детей поют о нём песню. Дружневна вышла встречать детей своих на королевский двор, и Бова бросился к ней. Бова с Дружневной и детьми отправился во град Сумин, к дядьке Симбалде.

Коварного Додона Бова сильно ранит, а потом, под видом лекаря, проникает во дворец и, мстя за смерть отца, отрубает Додону голову. Этот трофей он относит королеве Милитрисе. Та велит казнить убийцу, но Бова просит её не спешить. И велел Бова гроб сделать, и мать свою погрёб заживо. И пошёл Бова в Рахленское царство, и женил дядькиного сына на прекрасной царевне Минчитрии. И пошёл Бова в свою вотчину, и зажил с семьёй своею, лиха избывать, а добра наживать. 

Новая повесть о преславном Российском царстве и великом государстве Московском

(в основном анализ, но также много информации, дающей представление о содержании повести, т.е. по сути краткий пересказ)

«Новая повесть» —памятник эпохи «Смутного времени». «Смутное время» (конец XVI — начало XVII в.) ознаменовалось борьбой русского народа с польско-шведской интервенцией, социально-экономическими потрясениями, народными восстаниями. «Новая повесть» датируется рубежом 1610—1611 гг., носит ярко выраженный агитационный характер. Много места в произведении занимает вопрос о приглашении на московский престол сына польского короля Сигизмунда III королевича Владислава. Автор «Повести» к присяге Владиславу, на условии принятия им православия, относится с позиций соблюдения чистоты и неприкосновенности православной веры, что в обстановке иноземной интервенции играло важную политическую роль. Не случайно главным героем событий у него выступает патриарх Гермоген (ок. 1530—1612), не пошедший на компромисс с поляками.

Памятник уже современниками был назван «повестью», поскольку содержание произведения выходило за рамки чистой публицистичности, создавало впечатляющие картины бедствий страны, героизма патриотов, подлости предателей. Художественному восприятию произведения способствовала его эмоциональность, красочность. Имя автора «Повести» достоверно неизвестно. Существует две гипотезы. Согласно одной, им мог быть дьяк Григорий Елизаров, по другой — дьяк Марк Иванович Поздеев. «Новая повесть» дошла до нас в единственном списке.

«Новая повесть» — повесть, отражающаяинтересы дворянства и посадских торгово-ремесленных слоев населения. Она — публицистическое агитационное воззвание. Написана в конце 1610 - начале 1611 г., в самый напряженный момент борьбы, когда Москва была захвачена польскими войсками, а Новгород - шведскими феодалами. "Новая повесть", обращаясь ко "всяких чинов людям", звала их к активным действиям против захватчиков. Она резко обличала предательскую политику боярской власти, которая, вместо того чтобы быть "земледержцем" родной земли, превратилась в домашнего врага, а сами бояре в "землесъедцев", "кривителей". Разоблачались в повести планы польских магнатов и их главаря Сигизмунда III, который лживыми обещаниями стремился усыпить бдительность русских. Прославлялся мужественный подвиг смолян, самоотверженно оборонявших свой город, не давая врагу овладеть этой важной ключевой позицией. "Чаем, яко и малым детям слышавше дивитися той их граждан храбрости и крепости и великодушию и непреклонному уму",- отмечает автор. Идеалом патриота "Новая повесть" изображает патриарха Гермогена, наделяя его чертами верного христианина, мученика и борца за веру против богоотступников. На примере поведения "крепких" смолян и Гермогена "Новая повесть" выдвигала на первый план стойкость как необходимое качество поведения истинного патриота.

Автор не раз прибегает к ритмизованной речи и "речевому стиху", восходящему к народному ритмическому сказу и раешному стиху.

Из статьи "Литература 1590—1612 гг." (анализ и краткое):

Несомненно, что в годы «Смуты» не только литература в собственном смысле служила агитационным целям: все группы борющихся широко пользовались и неоформленными в традиционные литературные жанры воззваниями — так называемыми «подметными письмами». К ним прибегал Лжедимитрий I, их рассылал Болотников, разбрасывались они и в осажденной поляками Москве. Некоторое представление о содержании последней группы таких подметных писем, напоминающем грамоты городов в период объединения народных сил для отпора интервентам, дает «Новая повесть о преславном Российском царстве и великом государстве Московском». Время ее сложения устанавливается по упоминаемым в ней фактам довольно точно: вторая половина декабря 1610 г. или начало января 1611 г. Автор дворянин, сын боярский или приказный дьяк, который противопоставляет себя «земледержцам и правителям», т. е. боярству.

«Новая повесть» — первый по времени из сохранившихся литературных протестов против насилий интервентов. Выдерживая форму подметных писем, автор обращается к читателям с призывом: «А сему бы есте писму верили без всякого сумнения, яз вам сказываю и пишу», «и кто сие писмо возмет и прочтет, и он бы ево не таил, давал бы разсмотряючи и ведаючи, своей братие, православным христианом, прочитати вкратце, которые за православную веру умрети хотят, чтобы им было ведомо, а не тайно», сообщникам же поляков, которые «хотят нас до конца погубити, тем бы есте отнюд не сказывали и не давали прочитати». Повесть и начинается прямым обращением к «преименитого великого государства, матере градовом Росийскаго царства православным християном, всяких чинов людем, которые еще душ своих от бога не отщетили...» Однако в самом тексте повести уже много чисто литературной риторики, которая позволяет смотреть на «Новую повесть» не как на настоящее подметное письмо, а лишь как на подражание этому виду воззваний. Автор использует свою начитанность, украшает речь библейскими сравнениями, вспоминает даже по поводу изменника Андронова лукавого царского советника Ихнилата (из повести «Стефанит и Ихнилат»).

Литературно украшенная форма облекает обычное для грамот 1611—1612 гг. содержание: обличение злых умыслов поляков, в частности Сигизмунда, который «от давних лет мыслит на наше великое государство», хочет «в нем бесчисленное богатство взяти и владети и радуется и кипит злым своим сердцем»; укоры по адресу «своих врагов», которые «славою мира сего прелестного прелстилися, просто рещи подавилися и к тем врагом приклонилися и творят их волю.... государьское свое прирожение пременили в худое рабское служение... и смотрят из рук и из скверных уст его, что им даст и укажет, яко нищии у богатого проклятого...»; прославление Гермогена, который непрестанно молится о спасении страны, «всех тех душепагубных наших волков и губителей увещевает и стоит един противу всех их»; наконец, пламенные призывы к «православным»: «мужайтеся и вооружайтеся и совет между собою чините, како бы нам от тех врагов своих избыти... аще не ныне умрем, всяко умрем... Что стали? что оплошали? чего ожидаете и врагов своих на себя попущаете и злому корению и зелию даете на землю вкоренятися...»

В «Новой повести» не столько описываются события, сколько дается их оценка, преследующая притом вполне определенную цель — поднять москвичей против захвативших город и страну поляков. Оттого автор не жалеет похвал защитникам осажденного поляками Смоленска и ставит смольнян в пример всем русским. В «Новой повести» слышен «живой голос русского человека, возмущенного иноземным господством и поведением боярства, но в то же время боящегося этой ненавистной власти». Страх наказания за смелое слово заставляет автора скрывать свое имя; он боится и за себя и за семью: «ино жена и дети осиротити, меж двор пустити, или будет всего того горши, — на позор дати».

Привнесение литературных украшений в деловое содержание «подметного письма» создало смешение в «Новой повести» двух стилей: книжно-риторического и реалистического. «Злонравный злый сопостат» Сигизмунд, в изображении «Новой повести», «зело возрадовася во злокозненном сердце своем и воскипе всеми уды своими», когда нашел поддержку своим планам на верхах русского общества. Этому условно-книжному изображению его радости противостоит реалистический образ человека, который «чаяти яко и на месте мало сидит, или такоже мало и спит от великия тоя своея радости». Так постоянно переплетаются в повести две манеры письма. Индивидуальный прием автора — игра словами, подчеркивающая его насмешку над врагами: «единодушно, а не двоедушно», «правители, ныне же близ рещи и кривители», «земледержьцы, ныне же по своему уму достигли имя, что землесъедцы» и т. д.

ПОВЕСТЬ О ПРЕСТАВЛЕНИИ И ПОГРЕБЕНИИ КНЯЗЯ МИХАИЛА ВАСИЛЬЕВИЧА СКОПИНА-ШУЙСКОГО

О повести:

Михаил Васильевич Скопин-Шуйский (1587-1610) происходил из рода суздальских князей Шуйских, ведущих свое начало от легендарного Рюрика. Отец его В. Ф. Скопин-Шуйский (ум. в 1595 г.) был боярином Ивана Грозного, вместе с И. П. Шуйским руководил героической обороной Пскова в 1584 г. от войск польского короля Стефана Батория. Служба 18-летнего М. В. Скопина началась в 1605 г. при Лжедмитрии I; царь Василий Шуйский использовал военные таланты племянника, направляя его против своих врагов — восставших крестьян под руководством И. Болотникова и против польско-литовских войск Лжедмитрия II. Победы М. В. Скопина способствовали стабилизации власти непопулярного царя. В 1607 г. М. В. Скопин был пожалован в бояре, а в 1608 г. был направлен в Новгород для заключения договора со шведским королем Карлом IX о союзе против поляков и о военной помощи России. Договор был подписан в Выборге в феврале 1609 г., и в апреле отряд под руководством шведского полковника Якова Делагарди прибыл в Новгород в распоряжение М. В. Скопина. Началось главное дело недолгой, но полной событиями жизни М. В. Скопина — борьба за освобождение Москвы, осажденной поляками. Не рассчитывая только на помощь наемников, М. В. Скопин установил прочные связи с северными городами России, свободными от интервентов, получал от них подкрепление людьми и деньгами, обучал увеличивающееся русское войско регулярному ведению боя и осады. 12 марта 1610 г., освободив Торжок, Тверь, Дмитров, разбив поляков под стенами Троице-Сергиевой лавры (12 января 1610 г.) и, наконец, Москвы, М. В. Скопин-Шуйский торжественно въехал в столицу как ее освободитель и был триумфально встречен царем и «всенародным множеством» московского люда. Широкие народные массы связывали с именем М. В. Скопина надежды на выход Руси из кризиса Смуты, в искусном молодом полководце, племяннике бездетного царя, видели достойного наследника престола. Казалось, что должно исполниться предсказание популярного в средневековье эсхатологического апокрифа «Откровение Мефодия Патарского» о приходе царя — народного избавителя — Михаила... В самый разгар пиров и торжеств по случаю освобождения Москвы М. В. Скопин умер.

Неожиданная болезнь молодого полководца, обладавшего богатырским телосложением (современники сравнивали его с прославленными героями Троянской войны Гектором и Ахиллесом), и скорая его смерть (М. В. Скопин заболел на крестинах у князя И. М. Воротынского 8 апреля, а умер через две недели, 23 апреля) вызвали обильные слухи и толки. Толковали о порче, об отравлении, о внезапной лихорадке. Народная молва упорно обвиняла в смерти М. В. Скопина братьев царя Василия Шуйского и самого царя, завидовавших успеху племянника и опасавшихся его притязаний на трон; в качестве отравительницы называлась жена Д. И. Шуйского Екатерина, дочь Малюты Скуратова.

Сочувствие к трагической судьбе освободителя Москвы, вокруг имени которого уже начали складываться легенды, и народная скорбь о нем (по свидетельству современников, М. В. Скопина хоронила вся Москва) вылились в создание ряда исторических песен о Скопине; одна из них была записана в 1619 г. в Архангельске для священника английского посольства Ричарда Джемса; ближе других к тексту «Писания» — песня, дошедшая в составе сборника Кирши Данилова. И песня в сборнике Кирши Данилова, и запись 1619 г. очень точно указывают на непосредственный источник угрозы М. В. Скопину — боярскую ненависть к нему как возможному претенденту на престол.

К настроениям народных песен о Скопине — защитнике Руси — очень близка позиция автора «Писания» — одного из первых литературных сочинений, посвященных описанию его болезни и смерти как всенародного горя. «Писание» создавалось современником М. В. Скопина и, по мнению известного историка С. Ф. Платонова, очевидцем его погребения. Однако «Писание» было создано не сразу после описанных в повести событий, а не ранее чем через два года после них, уже после смерти патриарха Гермогена (он упомянут в тексте в прошедшем времени), т. е. после 17 февраля 1612 г. Можно предположить, что «Писание» было создано до конца октября 1612 г.: в результате изгнания поляков из Москвы народным ополчением Минина и Пожарского (война вступила в Москву 22 октября) настало время постепенной стабилизации государственной жизни, и в этот период трагическая тема «Писания» — тема Русской земли, оставшейся без своего единственного защитника, — стала бы звучать для современников этих событий анахронизмом (примерно этим же временем — серединой или осенью 1612 г., до освобождения Москвы — С. Ф. Платонов датировал сходный по настроению с «Писанием» «Плач о пленении и о конечном разорении Московского государства»).

«Писание» — памятник, своеобразный в жанровом и стилистическом отношении: в нем нашли отражение и летописная, и житийная, и устно-поэтическая (песенная) традиции. Начавшись фрагментом, напоминающим повествование «Степенной книги» (в нем рассказывается о происхождении рода М. В. Скопина), «Писание» переходит к летописной форме исторического рассказа, содержащего точный расчет дней события, а историю отравления и погребения князя автор ведет то на основе песенного сюжета и средствами песенной стилистики, то — в агиографическом ключе, используя житийные схемы описания и вводя обильные реминисценции и сравнения из текстов Ветхого и Нового Заветов.

«Писание о преставлении и погребении князя Скопина-Шуйского» — самое раннее произведение из литературного цикла повестей о нем: позже, в начале 1620-х гг., была написана повесть «О рожении» М. В. Скопина, дополняющая «Писание» биографическими сведениями о Скопине и рассказом (в житийном духе) о его военной деятельности (цикл из этих двух произведений сохранился в рукописях второй половины XVII в. — РНБ, собр. ОЛДП, № 76, Р 12 и РГБ, собр. Овчинникова, № 473); позднее, уже в период окончательного упрочения на троне новой династии Романовых, создается компилятивная «Повесть о М. В. Скопине-Шуйском», в тексте которой оба произведения слились: они были сокращены и перестроены композиционно (рукопись РНБ, собр. Погодина, № 1451, XVII в.). В этом переработанном виде компилятивная повесть в конце 1620-х гг. вошла в найденную Г. П. Ениным «Повесть о победах Московского государства» (Л., 1982. Серия «Литературные памятники»).

Повесть в сокращении:

С тех пор, как сказал бог: «Да будет свет, небо и земля, и движение солнца, и лунное изменение — нарастание и убыль, и когда появились звезды, воздали мне хвалу громогласно все ангелы мои», и с тех пор, как были созданы все остальные творения, люди стали жить на земле и стали вести счет времени и по индиктам и по еврейскому счету, и по греческому, и по латинскому, ведь по специальным таблицам рассчитывают времена и годы.

По счету же, принятому у русского народа, в 7118 (1610) году скончался благоверный, и благородный, и благочестивый родственник царя и великого князя всея Руси Василия Ивановича Шуйского, прирожденного благочестивого государя (происходил он от единого корня Римского кесаря Августа, обладавшего всей вселенной, и от основателя единой православной христианской веры князя Владимира, князя Киевского и всей Русской земли, и от единой отрасли разделившейся ветви рода великого князя Александра Ярославича Невского), — скончался государев боярин, воин и воевода, ближний советник и правитель, по рождению нетий, то есть родственник царя, князь Михаил Васильевич, именуемый Шуйским. Происходил он из того же рода великого князя Александра Ярославича Невского, о котором выше говорилось и от которого родился князь Андрей Владимирский и Суздальский, князь Данило Московский и прочие братья; и от этого князя Андрея Александровича произошли князья суздальские и шуйские, а от князя Данила Александровича произошли московские князья и цари. Но умолчим об этом, вернемся к сказанному выше.

О ПРЕСТАВЛЕНИИ КНЯЗЯ МИХАИЛА ВАСИЛЬЕВИЧА ШУЙСКОГО

Когда этот воин и воевода, князь Михаил Васильевич Шуйский, послушался царя и приехал в царствующий град Москву из Александровской слободы (и ошибкой это было, за грехи наши), родился у боярина Ивана Михайловича Воротынского сын, княжич Алексей. И не прошло двух месяцев, через сорок дней после его рождения, как стал князь Михаил крестным кумом, а кумой стала жена князя Дмитрия Ивановича Шуйского, княгиня Марья, дочь Малюты Скуратова. И по совету злых изменников и своих советчиков замыслила она в уме своем злой умысел, изменнический: уловить князя Михаила неожиданно, подобно тому как в лесу птицу ловят или как рысь нападает, и сжечь замыслила, змея лютая, взором злым как будто зверь лютый; радость дьявола буйствует, невеста сатане готовится.

И когда настал — после торжественного стола — час пира веселого, тогда, дьяволом омраченная злодейка та, княгиня Марья, кума крестная, подносила чару питья куму крестному и била ему челом, поздравляла с крестником, Алексеем Ивановичем. А в той чаре — питье приготовлено лютое, питье смертное. И князь Михаил Васильевич выпивает эту чару досуха, а не знает, что злое питье это лютое, смертное. И скоро у князя Михаила все в утробе возмутилось, и не допировал он званого пира, и поехал к своей матушке княгине Елене Петровне.

И как входит он в свои палаты княжеские, увидела его мать и взглянула ему в ясные очи. А очи у него сильно помутились, а лицо у него страшно кровью залито, а волосы у него на голове дыбом стоят и шевелятся.

И заплакала горько мать его родимая и в слезах говорит ему слово жалостное: «Дитя мое, сыночек, князь Михаил Васильевич! Почему ты так рано и быстро со званого пира уехал? Или твой богоданный крестный сын принял крещение без радости? Или тебе в пиру место было не по отчеству? Или тебе кум и кума подарки дарили не почестные? А кто тебя на пиру честно упоил честным питьем? С этого питья тебе вовек теперь будет не проспаться! Сколько раз я тебе, дитятко, в Александрову слободу наказывала: не езди в город Москву, опасны в Москве звери лютые, пышут ядом змеиным, изменническим».

И пал князь Михаил на постель свою, и начала утроба его люто разрываться от того питья смертного. Он метался по постели в тоске, и бился, и стонал, и кричал так сильно, как будто зверь под землей, и звал отца духовного. Мать же его и жена, княгиня Александра Васильевна, плакали, и весь дом его наполнился плачем, горькими воплями и причитаниями.

И дошел слух о его страшной болезни до войска его и до его помощника, до немецкого воеводы, до Якова Пунтусова. И многие доктора немецкие с разными лечебными припасами не могли никак течение болезни назад повернуть. И пошли со двора от князя доктора немецкие, и слезы о нем проливали, как о государе своем.

И в тот же день перед всенощной — как сказано в житии Василия Великого — «солнце к солнцам зашло»,— случилось это на исходе дневных часов, месяца апреля в 23 день, в ночь со дня памяти великого воина и мученика Георгия на день памяти воеводы Саввы Стратилата, — ведь и князь Михаил был и воин, и воевода, и стратилат. Но тогда сразу весть эта не разнеслась по Московскому государству из-за того, что тогда ночь была. Утром же на рассвете, во вторник, когда солнце начало всходить, слух разнесся по всему царствующему граду Москве: «Покинул этот свет, скончался князь Михаил Васильевич!»

И тогда собираются к его дому множество войска, дружина и храбрые его помощники, и множество народа, как пишется: «Юноши с девами, старики с молодыми», и матери с младенцами, и люди всякого возраста,— все со слезами и громким рыданием. От войска же его и храброй дружины князя Михаила Васильевича приходят в дом его ближайшие его помощники, воеводы и дворяне, и дети боярские, и сотники и атаманы, и к одру его припадают со слезами, с громким воплем и стенанием. И жалобно, сквозь слезы, говорили они и причитали: «О господин, не только, не только, но и государь наш, князь Михаил Васильевич! Покинул ты этот свет, предпочел быть воином небесного царя, а нас на кого оставил? И кто у нас грозно, и красиво и храбро полки выстроит? И кому приказал нам теперь служить? И у кого нам жалованья просить? И за кем нам радостно и весело на врагов ехать на бой? Ты, государь наш, не только подвигом бранным своим врагов устрашал, но и замыслами: только задумаешь поход на врагов, на литовцев и на поляков, как они от одной мысли твоей далеко бегут, страхом охваченные. А ныне мы — как скоты бессловесные, как овцы, не имеющие сильного пастыря! У тебя, государя нашего, в полках нашего войска и без наказания порядок, страшный и грозный для врагов, а мы все — радостны и веселы. И как ты, государь наш, перед нашими полками поедешь, и мы, как на солнце на небе, на тебя насмотреться не можем!»

Пишем все это вкратце, ибо не сумеем подробно жалостный их плач и причитание описать. Но вернемся к прежнему повествованию.

Так ко двору его стекаются и власть имущие, и всем распоряжающиеся, и управляющие царскими делами и народными, стекаются и нищие, и убогие, и вдовицы, и слепые, и хромые — все со слезами и горьким воплем плачут и причитают; собираются и богатые вельможи.

Пришел и немецкий воевода Яков Пунтусов с двенадцатью своими воеводами и дворянами. Московские вельможи не хотели его — из-за его неправославия — в дом к князю пустить, к мертвому телу. Яков же с бранными словами и в слезах сказал им: «Как же вы меня не пустите своими очами видеть не только господина моего, но и государя и кормильца! Что такое случилось?!» И пустили его в дом. Пришел Яков и увидел мертвое его тело и разрыдался горько и целовал его; простился и пошел со двора, горько плача; и, захлебываясь от слез, говорил: «Люди московские! Уже не увидеть мне больше такого государя не только на Руси вашей, но и в моей Немецкой земле, даже и среди королей!»

Пришел и сам царь с братьями своими, пришли и патриарх (тогда святительский престол Великой России держал Гермоген), и митрополиты, и епископы, и архимандриты, игумены и протопопы, и весь священный собор, и иноки, монахи и монахини, и не было места, где можно было бы поместиться, из-за множества народа.

Затем посылают искать — на всех торгах Московского государства — дубовую колоду, то есть гроб, чтобы положить в него тело его. И, сняв мерку, по всем торжищам ходили, и выбрали самую большую колоду изо всех, но никак не могли вместить его тело. И тогда еще выдолбили с концов эту колоду и так с трудом положили в колоду тело, чтобы нести его в церковь. А затем привезли огромный каменный гроб, но и в тот нельзя было вместить тело его, ибо был он телом очень велик, по речению пророка Давида, «больше сыновей человеческих». И тогда, уложив его в деревянный гроб, понесли и хотели положить в Чудовом монастыре архангела Михаила до того времени, пока тело его не положат в граде Суздале, вместе с гробами прародительскими и родительскими, и пока не приготовят упомянутый выше каменный гроб. Но в городе Суздале в это время были великие беспорядки, так как взяли там верх изменники и литовские люди, паны с войском своим; и решили, что когда те уйдут оттуда, тогда отвезут его в город Суздаль.

И услышал народ, что хотят тело его в Чудовом монастыре положить, и возопил весь народ в один голос: «Подобает, чтобы такой муж — воин, и воевода, и врагов победитель, был положен в соборной церкви архангела Михаила, вместе с гробами царскими и великих князей, ради его великой храбрости и побед над врагами, а также и потому, что происходит он из их же рода и колена», — как мы уже ранее сказали.

И тогда царь громогласно народу объявил: «Достойно и справедливо так поступить». И тогда на головах понесли его в соборную церковь архангела Михаила; шли за ним патриарх, и митрополиты, и весь священный собор, шел за ним царь и царские советники, и множество народа шло впереди и сзади, и священный собор пел надгробное пение.

От крика же народного и громких причитаний надгробное пение заглушалось и не слышны были из-за них голоса поющих. И удивительно было видеть такое стечение народа, идущего впереди и позади гроба, и было людей бесчисленное множество, как звезд небесных, или, по Писанию, как песка морского. И нельзя было увидеть ни одного человека, который бы не плакал, но все были в слезах, крик, и плач, и рыдание громкое раздавались отовсюду: плакали и богатые, и убогие, и нищие, хромые и слепые, а безногие ползали, бились головами о землю, плакали и жалобно причитали. И сам царь и патриарх плакали горько — со стенаниями, воплем и рыданием на глазах у всего народа; если у кого-нибудь и было каменное сердце, то и тот слезами заливался от жалости, видя весь народ плачущим.

И так с великим трудом — из-за тесноты — несли его тело в гробу к церкви,— народ теснился так же, как некогда при погребении Алексея, человека божьего, и донесли, и поставили посередине церкви архангела Михаила; и, отпев подобающее надгробное пение, разошлись до тех пор, пока упомянутый выше каменный гроб не приготовят и могилу для гроба не выкопают. Но убогие и нищие, вдовы и иноки сидели у гроба в этот день, оплакивая его и скорбя, и псалмы Давида над гробом непрестанно читали, попеременно, день и ночь.

Утром, на рассвете, закончилось утреннее славословие; когда же солнце ярче засияло и настал второй час дня, опять собрался народ со всего Московского царства, так как вчера еще не все узнали о смерти и не было известно, где будут погребать. Теперь и то и другое узнали, и стекается поэтому бесчисленное множество людей отовсюду: мужчины и женщины, и, как выше говорилось, старики с молодыми, нищие, слепые и хромые, и такие, которые и не видели его, пока он был жив, но слышали о его храбрости и победах над врагами и теперь захотели быть среди погребающих. Тогда и торжища обезлюдели и все лавки пустыми остались, а холопы бросили службу у господ своих, и все дома опустели, остались без жителей: люди всех возрастов стекаются на погребение его.

Через некоторое время царь и патриарх, и прочие власти, и священный собор собрались все в церковь эту, и начался обряд погребения пением по уставу, и голоса поющих громко неслись ввысь, пели два хора попеременно. И были здесь бояре и служилые люди, которые с ним вместе несли тяжелую воинскую службу, были вместе в победах и поражениях, а более всего было людей из простого народа, по сказанному выше, как звезд небесных или песка морского: вдов, оставшихся без мужей, монахинь, нищих, сирот, причитающих с плачем и воплями. И не стало слышно голосов поющих, и казалось, что все как будто в исступлении ума, как будто и воздух загудел, и сама земля застонала, и камни зашевелились — не только в церковных стенах, но и в городских; по словам пророка, «крыша храма поднялась от голосов вопиющих». И не слышно было голосов поющих, а священники осветили все в церкви множеством свечей, и пол церковный был залит слезами народными. И не сказать и не описать этого, а по апостольскому речению и «сердце человека не постигнет» то, как люди оплакивали его и как жалобно причитали! Одни называли его столпом, опорой Русской земли, другие именовали укрепленной и сильной крепостью, иные называли новым Иисусом Навином, иные — Гедеоном и Бараком, или Самсоном, победителем иноплеменников: уехал с малыми силами, и увеличил их, и вернулся со многими. Одни называли его Давидом, отомстившим врагам, другие — Иудой Маккиавейским, бесстрашно воевавшим в такое трудное время. И, как апостол сказал, «возмужали в немощи, и стали сильны в сражениях, обратили в бегство полки иноплеменников». Кто-то из народа громогласно возопил со слезами в храме архангела Михаила: «Взял у нас, господи, такого воеводу князя Михаила Васильевича — теперь сам защищай нас, как при Езекии от Сеннахирима, царя Ниневийского!» А кто-то из слуг князя сказал: «Не суждено такому телу в земле истлеть: мне известна его телесная и духовная чистота».

Да что много говорить: уши не вместят жалобных причитаний их плача! И казалось всем, что сон видят или не в полном разуме они, как было это с Петром апостолом, когда ангел вывел его из темницы.

Не только люди Русской земли плакали и все государство, но и иноземцы, немецкие люди, и сам шведский воевода Яков Пунтусов плакал и русскому народу, в слезах от жалости, говорил: «Уже не стало нашего кормильца и вашего покровителя, Русской земли опоры и защиты, крепкого воеводы!» Другие же люди из народа и с ними весь русский народ — умолчим далее о слезных и жалостных причитаниях немецкого воеводы — возопили: «Воистину так оно и есть!» Ведь плач их, как в Евангелии сказано, «не поместится в писаных книгах».

И так, отпев надгробную службу, кладут его в каменный гроб, о котором речь была выше, и относят его в придел за алтарем соборной церкви, на южной стороне,— в церковь Обретения честныя главы пророка Иоанна Крестителя. И там опускают его в только что выкопанную могилу, в которой никто, по Евангелию, прежде него не был положен, в той же соборной церкви, как прежде сказали, за алтарем придела святой живоначальной Троицы, где были погребены благочестивые, блаженной памяти цари и великие князья: царь и великий князь всея Руси Иван Васильевич, в иночестве Иона, и сын его, благодатный и благородный и благочестивый царевич Иван, и второй сын его, царь и великий князь всея Руси Федор Иванович.

Еще немного об этом поговорим, напомним о ветхозаветных историях, о том, как плакал о патриархе Иакове Иосиф и другие его братья, и с ним египтяне, или о том, как плакал весь народ Израиля при пророке Моисее во время исхода израильтян из Египта в пустыни горы Синайской, или о том, как великим плачем плакал о пророке Самуиле весь народ Израиля; не меньше был плач и о царе Иосии, плакал униженный и побежденный народ Израиля об Иуде Маккавее и о братьях его. Здесь же не меньший был плач всенародный, нового Израиля, христианского народа государства Московского.

А о матери его княгине Елене Петровне и жене его княгине Александре Васильевне что можно сказать или написать! Самим вам известно материнское горе и рыдание, и по своим детям понимаете, каково материнскому сердцу страдать по своему дитяти, даже если смерть забирает самого младшего ребенка, а не единственного. И как описать то, как княгиня Елена и княгиня Александра горько плакали, и кричали, и вопили, и бились о гробницу белокаменную князя Михаила, жалобно в слезах причитая.

Мать его причитала жалобно: «О дитя мое, милый князь Михаил! Для моих слез ты из утробы моей на этот свет родился! И зачем ты только в утробе моей зародился! И зачем утроба моя тебя выносила, не извергнула тебя на землю!» А жена его причитала:

«Государь мой, князь Михаил Васильевич! Жена ли тебе не по сердцу была — я, грешница, и ты того ради смерти предался? И почему мне ничего не поведал? А теперь возьми меня в твой каменный гроб, и пусть в гробу я смерти предамся! Готова за тебя в аду мучиться, чем оставаться живой без тебя на этом свете!» Сами представьте их жалобное причитание, весь плач их горький не описать!

Да будет вам известно, что и сам царь Василий, когда возвратился с погребения, пришел в палату свою и на престол золотой свой царский ниц упал и плакал, захлебываясь от горького плача, и так престол слезами намочил, что слезы на пол с престола капали.

Мать же его, княгиню Елену, и жену его, княгиню Александру, ближние их верные слуги едва смогли, с трудом оторвав от гробницы, отвести в дом их. Монахини же, иноки и вдовицы со слезами утешали их: «Не плачьте, княгиня Елена Петровна и княгиня Александра Васильевна! Богу так было угодно, чтобы короткий век он жил; а вам бы не помешаться в разуме от долгого плача и скорби великой!» И княгини, мать и жена его, придя в дом свой и упав ниц на скамью, плакали горько и захлебывались от плача, стонали и скамью слезами залили, и слезные потоки, как речные струи, на пол со скамьи лились, и до утра они без

пищи были, как и Давид, когда плакал он по Ионафане, сыне Саула.

И старицы, словно галки, а вдовы, словно ласточки, сидели около церкви утром и весь день, так же и матери с младенцами и многие боярские жены, овдовевшие, сами печалуясь, пришли вместе к соборной церкви.

И было среди людей большое смятение и волнение, споры об этой смертельной болезни, и говорили все друг другу: «Откуда на такого мужа пришла внезапная беда: смерть как мечом посекла, ведь это был такой воин и воевода? Если это божие попущение, то воля господня да будет!» И все тогда в скорби были.

Не подобает о случившемся молчать, ведь сказал ангел Товиту: «Дела бога — надо проповедовать, а тайны царя — таить». Так и здесь случилось. Один из жителей города — раньше он был на царской службе, служил иконописцем Дворцового приказа — поведал нам, рассказывая осторожно: «Прежде,— сказал,— кончины его княжеской (того князя, о котором теперь повесть рассказываем) за 15 дней, в ночь с праздника Воскресения Христова на понедельник, я видел видение. Казалось мне, что я стою на площади государевой — между соборной церковью Пречистой и собором Архангельским. И посмотрел я на царские палаты. И видится мне, что один из столпов расселся и потекла из него вода, такая черная, как смола или деготь. Затем одна половина столпа отломилась и упала, а вскоре после этого и другая половина разрушилась, и обе рассыпались в прах. И падение это показалось мне страшным. Я со страхом очнулся от сна и размышлял о видении этом. И после заутрени уже дольше скрывать свой сон не смог и рассказал его тут одному мужу, старому по возрасту — ему было 90 лет от рождения — и у царей в приказах он занимал чины большие и многое знал, и по старости оставил царскую службу, и жил в смирении, содержание на жизнь получая от своих вотчин. Он же, услышав от меня этот рассказ и подумав, сказал мне: «Кажется мне, что какому-то великому мужу из царского окружения грозит смерть». И я размышлял о видении этом и о словах старца и никому не рассказывал о них до сего дня, пока не сбылось это в настоящее время».

О прочем же умолчим, да не постигнут нас, по словам апостола, беды, лишь немного побеседуем о случившемся.

«ЛЕТОПИСНАЯ КНИГА» И.М. КАТЫРЕВА-РОСТОВСКОГО

О ней:

«Летописная книга», или «Повесть книги сия от прежних лет...», которая приписывается князю И.М. Катыреву Ростовскому, была написана в 1626 г. По своему жанру это историческая повесть, в которой изображаются основные исторические события Смуты, начиная от эпохи Ивана Грозного и кончая избранием царя Михаила Романова. Заканчивается повесть краткими и выразительными портретными зарисовками московских царей, о которых речь шла в самом повествовании, и лирическими виршами. Рифмованные места вообще нередко встречаются в тексте повести, И.М. КатыревРостовский в совершенстве владел изящным литературным стилем и умением стройно и выразительно вести повествование о событиях и людях.

***

Среди памятников на тему о «Смутном времени», заслуживает особого внимания произведение, длинное заглавие которого начинается словами: «Повесть книги сея от прежних лет: о начале царствующего града Москвы» и т. д., и которое в стихотворном послесловии озаглавлено «Летописная книга». Написано оно, как указано в заглавии, в 1626 г. Автором его ранее считался составитель Хронографа Сергей Кубасов, затем, вслед за Ключевским, Платонов в своём исследовании о повестях «Смуты» приписал повесть приближённому царя Михаила Фёдоровича князю Ив. Мих. Катыреву-Ростовскому, но позднее он усомнился в авторстве Катырева-Ростовского и вновь поставил вопрос о принадлежности повести перу Кубасова.

Кто бы ни был автором «Летописной книги», она написана в царствование Михаила Фёдоровича, в то время, когда исключительные события эпохи были уже позади и взгляд на них установился относительно объективный. Такое более или менее объективное отношение к пережитым событиям в сильной степени сказывается в «Летописной книге». Автор своей задачей ставил преимущественно простое изображение фактов; он довольствуется последовательным описанием одного события за другим и не всегда высказывает свой взгляд на события и лица. По своему языку, живому, образному, повесть стоит выше почти всех прочих повестей о «Смуте». Она к тому же почти совершенно лишена нравоучений и цитат из «священного писания». Те немногие церковные фразы, которые попадаются в произведении, употреблены кстати и свидетельствуют только о том, что автор его был книжным человеком. С исторической стороны «Летописная книга» интересна тем, что впервые даёт цельное описание всей эпохи. Все предыдущие произведения о «Смуте» лишены внутренней цельности, даже «Сказание» Палицына не обладает внутренним единством. Палицын не обо всём писал с одинаковым вниманием и с одинаковой точки зрения; наш же автор почти равномерно останавливается на всех событиях «Смуты». Рассказывает он не подробно, не вдаётся в описание мелочей, но все главнейшие моменты эпохи очерчены им хотя и кратко, но последовательно и весьма стройно.

Начинается «Летописная книга» рассказом о царе Иване Грозном и заканчивается известием об избрании на царство Михаила Фёдоровича. Вслед за этим помещены рифмованные вирши в шесть строк, глава «Написание вкратце о царех московских, о образех их, и о возрасте, и о нравех», после чего опять следуют вирши, но уже в тридцать строк.

Выше было указано на то, что повесть, приписываемая кн. Ка-тыреву-Ростовскому, отличается своеобразием поэтического стиля, но, как показал А. С. Орлов, многие её стилистические особенности находятся в зависимости от сделанного в XV в. на Руси перевода с латинского нового варианта «Троянской истории», принадлежащего Гвидо де Колумна. И в данном случае, как и в отношении влияния перевода «Иудейской войны» Иосифа Флавия на памятники русской оригинальной литературы, нужно иметь в виду, что речь идёт преимущественно о влиянии не иноземного памятника самого по себе, а той очень индивидуальной стилистики, которая характеризует искусство прежде всего русского переводчика. Одновременно «Летописная книга» отразила традиционные стилистические особенности русских воинских повестей, в частности «Повести Нестора-Искандера о взятии Царьграда», и кое-каких других произведений предшествовавшей поры.

Возьмём, например, описание весны, «красовидныя годины», которую автор повести намеренно изображает с лирическим подъёмом, чтобы противопоставить радостное пробуждение природы приходу на Русь «хищного волка» Димитрия Самозванца:

«Юже зиме прошедши, время же бе приходит, яко солнце тво-ряше под кругом зодейным течение свое, в зодею же входит Овен, в ней же нощь со днем уровняется и весна празнуется, время начинается веселити смертных, на воздусе светлостию блистаяся. Растаявшу снегу и тиху веющу ветру, и во пространные потокы источ-ницы протекают, тогда ратай ралом погружает, и сладкую брозду прочертает, и плододателя бога на помощь призывает; растут жел-ды (травы), и зеленеютца поля, и новым листвием облачаются древеса, и отовсюду украшаютца плоды земля, поют птицы сладким воспеванием, иже по смотрению божию и по ево человеколюбию всякое упокоение человеком спеет на услаждение».

Эта картина подсказана автору, во-первых, русским переводом «Троянской истории» Гвидо де Колумна, в которой читаем: «Время же бе, яко солнце уже взыде ячном гугре (под кругом зодиака) свершити течение свое, и уже вниде в зодею Рака, в ней же по божию строению звезд празднуется возврат солнцу летне, тогда убо суть большие дни...», во-вторых, «Словом на неделю Григория На-зианзина», а там, где речь идёт о ратаях, скорее всего — «Словом на антипасху» Кирилла Туровского. Для большей выразительности картины автор прибегает к аллитерации («и во пространные потокы источницы протекают, тогда ратай ралом погружает, и сладкую брозду прочертает, и плододателя бога на помощь призывает»).

Наряду с картинами сражения, напоминающими старые боевые формулы («и возмутися воздух от коньскаго ристания, и друг друга не знающе, помрачиша бо ся лица их от пыли, веемыя по воздуху» и др.), сплошь и рядом в повести встречаем такие картины, которые в основном заимствованы из русского перевода Гвидо де Колумна, как например следующая: «И тако плит (кипит) брань жесточайшая, летают стрелы по аеру, яко молния, и блиста-ютца сабелныя лучи, аки лунная светила, и со обою страну бысть падение много, и падают трупие мертвых семо и овамо» (ср. в переводе Гвидо де Колумна: «сего ради брань в то время плит жесто-чайша»; и «брань жестока спускается на них, и многие падут семо и овамо трупы мертвых»; «свищут по аеру многия стрелы»). В нашей повести обычна формула: «поля обретают и усты меча гонят» (т. е. гонят остриём меча, лат. «in ore gladii»), целиком повторяющая соответствующую формулу в переводе «Троянской истории» Гвидо де Колумна.

В заключительной главе, рисующей портреты царей и их детей, о царевне Ксении в нашей повести сказано, что Ксения «отроковица чюднаго домышления, зелною красотою лепа, бела велми... червлена губами, очи имея черны великы, светлостию блистаяся; когда же в жалобе слезы изо очию испущаше, тогда наиначе светлостию блистаху зелною... млечною белостию обли-янна... Во всех женах благочиннийша, воистину во всех своих делех чредима». У Гвидо де Колумна, в переводе, Гекуба «жена бе чюднаго промысла». Андромаха «зельною красотою лепа... млечною белостию блистая, очи име многим блистанием светлым, красна лицем, червлена губами... во всех благочиннейша и воистину во всех своих делах чредима». О Поликсене там сказано, что «слезы речные от очей ея текуще, блистания очи ея омрачиша».

Таким образом, «Летописная книга» представляет собой такое же типично книжное в своей основе произведение, как и рассмотренные выше памятники, посвященные «Смутному времени», В меньшей мере, чем в последних, но всё же достаточно в ней присутствует и обычная риторика, выражающаяся в сложных словесных образованиях, вроде «владетельно держати», «благоутишно», «благоюродив», «скифетродержавство», «кровоначальники» и т. п., и в патетических восклицаниях, в которых автор, между прочим, подражает стилю посланий Курбского к Грозному, как например: «О преславный царю Борисе! паче же неблагодарный! Почто душегубнаго таковаго дела поискал еси и властолюбию восхотел еси? Почто беззлобиваго младенца, сына царева суща, смерти горькия предал еси и царский род на Российском государстве пресекох еси?» и т. д. (Ср. у Курбского: «Про что, царю, сильных во Израи-ли побил еси и воевод, от бога данных ти, различным смертем предал еси?» и т. д.)

Книжность автора «Летописной книги» сказывается и в его неравнодушии к стихотворному строю речи, который присутствует у него не только в конце сочинения в форме законченных виршей, но то там, то здесь расцвечивает повесть на всем её протяжении, как это мы видим и в «Ином сказании» или в «Сказании» Авраамия Палицына:

· И заповеда своей части оную часть людей насиловати,

· и смерти предавати,

· домы их разграбляти,

· и воевод, данных от бога ему, без вины убивати,

· и грады краснейшие разрушати,

· а в них православных крестьян немилостиво убивати...

Литературные достоинства «Летописной книги» создали ей широкую популярность в московском обществе XVII в. Она не только целиком переписывалась, но отрывки её часто вносились в ком - " пилятивные произведения о «Смуте» и даже приписывались к разрядным книгам в виде предисловия. При переписке она не раз подвергалась переделке. Так, существует список повести второй редакции, где имеется деление на главы. Каждое событие выделено в отдельную главу, а так как события описаны кратко, сжато, то деление получилось весьма дробное, значительно вредящее цельности и художественности впечатления. Кроме того, во вторую редакцию внесён поучительный элемент, и во многих местах приписаны цитаты из «священного писания». Вскоре затем повесть подверглась существенной переделке под пером московских историков в так называемой «Рукописи Филарета». Так, например, те места «Летописной книги», в которых высказывается несочувственное отношение к царю Василию Шуйскому, заменены в «Рукописи Филарета» рядом официальных похвал, и царь Василий изображён в весьма сочувственном духе. Самый слог повести казался слишком простым, почему в «Рукописи Филарета» он во многих местах украшен риторическими оборотами.

"Летописная книга" в сокращении (древнерус. яз.):

...Малу же времени минувшу, якобы едину три месяцы, проявися в северскых градех мятежник некый, прозвася царевичем Дмитреем, его же на Москве убиша, и поведа о себе всем людем северских градов; яко аз есм царь Дмитрей, избавлен от смерти: в место же мое убиша ляха, а я избавлен. — И последоваша ему людие вси страны Северскые. Слышано бысть сия царю Василию, и повеле собрати воинство и поставляет им воеводу и начальника единороднаго своего брата, князя Дмитрея Ивановича Шуйского. Той же князь Дмитрей повеление царево радостно восприемлет и путному шествию касается; воинстии же людие повелению цареву повинуютца и вослед воеводы своего грядут. И дошед до града Болхова, и ту положися обозами, и тако стояше чрез всю зимнюю годину.

Юже зиме прошедши, время же бе приходит, яко солнце творя ше под кругом зодейным* течение свое, в зодею же входит овен, в ней же нощь со днем уровняется и весна празнуется, время начинается веселити смертных, на воздусе светлостию блистаяся. Растаявшу снегу и тиху веющу ветру, и во пространные потокы источницы протекают, тогда ратай ралом погружает, и сладкую брозду прочертает, и плододателя бога на помощь призывает; растут желды*, и зеленеютца поля, и новым листвием облачаютца древеса, и отовсюду украшаютца плоды земля, поют птицы сладким воспеванием, иже по смотрению Божию, по ево человеколюбию всякое упокоение человеком спеет на услаждение.

В сие же время красовидные годины прежереченный хищный волк собрася со множеством воин полсково народу и с казацы Севере кие страны и поидоша на воевод московскых и на все воинство. Воевода же и началник московского воинства князь Дмитрей Иванович Шуйской никако сего ужасеся и повеле воинству препоясатися на брань, и раздели все воинство на пять полков, и воевод постави по повелению цареву. И поидоша во стретение его, и сшедшимся има со обою страну, и составиша брань велию зело; и тако бысть брань по двою дне непременно, много падение бысть и убийство велие московскому воинству. Поляцы же ополчением жестоким нападоша на москвичь; помалу же войско московское оскудеваше, понеже поражений смертоносных понесть не возмогоша и вдашася бегству. Поляцы же поля обретают и усты меча гонят и бесчисленно людей царевых побивают. Людие же вдашася невозвратному бегству и оружия своя от себя меташа, овии же сами под коньскими ногами напрасно* умираху; и возмутися воздух от коньскаго ристания, и друг друга не знающе, помрачиша бо ся лица их от пыли, веемыя по воздуху. И тайо гнаша поляцы 20 верст и возвратишася вспять, а богатство же их все пограбиша. Друзие же людие московскаго воинства, часть едина, вбегоша во град в Болхов и затворишася; и тако пребыша во граде два дни и предашася в руце его и град отвориша. Той же злохищный прелестник, названный царь Дмитрей, ничем их вреди и постави над ними воеводу и поидоша до царствующаго града; и пришедшу ему на реку на Угру, и оттоле отбегоша от него вси тии люди московстии и до царя Василия поидоша.

Той же названный царь Дмитрей никако сего ужасеся, поиде с своим собранным воинством под царствующий град, даже и доиде. И обыдоша весь град, и дошед села Тонинска, и ту начаша шатры ставите, гетман же всего воинства князь Роман Руженскый рассмотрив места и оглядав семо и овамо, и видев, яко неугодно место то на пребывание войску, и оттоле возратися вспять. Поведанно же бысть сия царю Василию, яко блудят поляцы около града, и ужасаютца зело, царь же Василей, слышав сия, и повеле воинству препоясатися на брань. И раздели воинство на три полкы: первому полку воеводу постави единокровнаго своего болярина князя Михаила Васильевича Шуйскаго, другому же полку воеводу постави князя Ивана Михайловича Воротынского, третьему полку воеводу постави князя Ивана Борисовича Черкаскаго; и иные началники и воеводы постави над воинством и наказал их довольно, отпусти с миром. Воеводы же и началницы московскаго воинства поидоша с полки своими за стены града и отъидоша от града 12 верст на взыс­кание сего волка с подручными его. И сошедшимся им в селе Ту­шине, и начаша брань велию спущати, и тако бысть брань чрез весь день велия; уже солнцу уклоншуся на запад и нощней тме пришедши, и тако брань преста. Царевы же воеводы поидоша во град, а поляцы начаша шатры ставити и почиша сном, токмо стражие не спят. Наутрее же гетман всего воинства, князь Роман Ружевской, яко крепкый рассмотрительный воевода, разъездив и оглядав мес­та и видев, яко угодно бе место то на стояние воинству, и повеле обозами утвердити и рвы копати, да яко достойно быти на утвержение людем и в защищение врагов их. Царь же Василей воинству своему повеле стати близ полков литовских на речке Ходыне, яко бысть шесть верст между собою воинство посредство имеют; и ту царевы воеводы шатры поставиша и тако стояша две недели, а брани не бысть ни единые.

И посем оболстив словом поляцы мирном воевод царевых, яко быти им мирным и брани не искати; и промчеся то слово воин­ство вовсе, яко наутрее хощет с поляцы мир быти, и почиша сном людие в сию нощь. Поляцы же в нощи той нападоша на полкы царевы, яко неистовственно дыхая на пролитие крови и на восхищение корыстем; скачют по полком семо и овамо, и людей московских безчисленно побивают, и в шатрех богатство велие грабят. И тако взыде вопль велий до града вопимых; царь же Васи­лей, слышав сия, повеле своему полку прийти на брань и пешцем многим. Итако плит брань жесточайшая, летают стрелы по аеру, яко молния, и блистаютца сабельныя лучи, аки лунная светила, и со обою страну бысть падение много, и падают трупие мертвых семо и овамо. Помалу же москвичи поля преобретают и усты меча гонят; поляцы, хотят ли, не хотят ли, хребет дают и вдашася бегству; москвичи же женуша вослед их даже и до шатров, и тако преста брань. Поляцы же поидоша во своя станы, а москвичи по­идоша во град; и бысть во граде плачь и рыдание велие: матери плачющеся чад своих, видя их разсекаемых пред собою, жены же плачющеся мужей своих, вдовство приемлюще; и тако погребоша во граде мертвыя трупы. Посем же царь Василей повеле воеводам, и началником положитися обозами под забралом града, дабы еще не учинили пакости людем; и утвердишася обозом, и тако стояху полки царевы долго время, и брани бесчисленны творяху через всю летнюю годину.

Помалу же войско царево нача оскудевати, и разыдошася кождо восвояси. Царь же Василей виде войско свое умаленно и пове­ле внити во град воеводам и врата граду затворити. Юже никоторые ему надежи несть ниоткуды, и нача в себе помышляти, да пошлет послов своих в Свицкую землю1 просити помощи. И при­звав к себе единокровнаго своего болярина и разсмотрительнаго воеводу князя Михаила Васильевича Шуйскаго, и поведает ему мысль свою; той же князь Михаиле совет царев хвалит и наипаче сему подтверждает быти. Царь же Василей в кратком часе пове­левает сему князю Михаилу препоясатися на путь, и повеле ему итти в Великий Новгород, и оттоле повеле посылати послов до Свицкые земли просити помощи. Той же князь Михаила повеле­ние царево веселым лицем восприемлет и путному шествию касаетца; Богу же поспешествующу, путное шествие мирно про­йде. Людие же Новаграда сретоша его и восприяша с честию. Той же князь Михаиле, яко крепкий расмотрительный воевода, о своем деле непрестанно попечение имея, грамоты от собя во грады розсылает, и войско собирает, и посланников до Свицкие земли посылает просити помощи. И оттоле прииде к нему воево­да и властель свицкому воинству, волный Делегард Яков Пунтусов, со множеством воин; князь же Михаила сего Якова срете и радостен о сем бысть. Помалу же видев войско собранно, и зимная уже година пройде, — время бысть весне, студень уже совлечеся своих иньев; и мразу от своей жестости ослабевшу и ростаявшу снегу, и солнце уже на концы зодеи Рыб текуще, — егда последние дни февраля месяца преходят и наставаше месяц март, в то же время подвижеся воевода московскаго воинства и поиде до великаго царствующаго града Москвы.

Слышано же бысть сия оному названному царю Дмитрею, яко войско велие собрашеся и грядут на ня, и призывает к себе гетма­на и с ним советует, како бы ему противу сего воинства ополче­ние творити. Той же гетман повеле в трубу трубити и повеле снитися всем людем на уреченное место. И сошедшу же ся всему во­инству в сонм един, сам же гетман стояше посреди их, и помаав рукою, в повеле им молчати, и излия словеса своя пред ними: «О друзи и братия, полковницы и ротмистры славнаго рыцерства и вси велможи в крузе настоящаго сего собрания! Поведаю и совет даю вам, да идет из Новагорода воевода московский со множе­ством воин, свицких, немец и московских людей; з другую же страну поведают нам шествие крымцов, помогающе царю Васи­лию. Да подадите ми совет свой: возможете ли стояти противу ополчаемых на ся со обою страну в силе крепости своея? Весте сами толико множество в прежебывшем собрании московскаго народу, ныне же немцы и крымцы пособие им дают, вооружиша-

ся на ны. Вы же весте и о сем, яко и нашего собрания не мала часть предлежит: мнози славнии полковницы и ротмистры во множестве бранных приидоша к нам в пособие на отомщение обид наших. Вы же, друзи и братия, подайте ми совет благ, да яко угодно будет воли вашей!» — И о сем умолча. Людие же, слышавше сия словеса и помышляюще на долг час с молчанием, и посем отверзают уста своя глаголюще: «Ведомо ти да есть, пане гетмане, яко непрестанно дванадесять лет немецкие людие ополчахуся противу нас в земли нашей, и в силе крепости меча нашего не возмогоша поднята, и тако всегда от нас побеждени бываху. Да не ужасаетца сердце твое, великий гетмане! Повели войску препоясатися на брань, и тамо, шед, творят ополчения противу собраннаго московскаго воинства!»

По сему же совету гетман воинство урежает и воеводу им, пана Зборовского, поставляет и путному шествию касатися повелевает. Пан Зборовский повелению гетманскому повинуетца, и путь ра­достно восприемлет, и дошед до городка Зубцова. И оттоле поидоша нощию под городок Старицу, в нем же бе седят царевы люди, и на городок той нападоша напрасно*, и со все страны поидоша на стены града. Седящие же в нем людие ужасни быша велми и бранным своим ополчением не возмогоша стояти проти­ву врагов своих, зане мало их во граде том бяше; и сего литовскаго множества подняти не возмогоша, устремившеся бежати по церквам, и в них затворишася и тамо уповаху бежати смерти; и тако мечем погибоша, жестокою смертию живота гонзнуша*. И тако городку сему от поляков взяту бывшю, и елико в нем обрета­ют людей, всех мечем погубляют, никого не щадя и разсужения возрасту не имея; и сокровища градцкия испытуют и все, елико обретают угодное, похищением грабят и во своя страны относят.

Последи же городок той запалиша, и тако огненным подкладением, пламеню снедающу, высокий городок Старица низу изменяетца. Тогда же пан Зборовский о своем управлении попече­ние прилежно творяше, и, не замедлив, поидоша во сретение московскаго воинства. Сошедшимася има под Торжком градом, и ту составиша брань, и бысть падение много со обою страну от немец с поляцы. Немцы же не возмогоша подняти острея меча их, поля оставляют и во град в Торжок входят, понеже не вси купно тогда немцы приидоша на брань. Поляцы же оттоле возвратишася во град Тверь и оттоле посылают до великого обозу, дабы к ним притекли на помощь.

Предреченный же болярин и воевода московского воинства князь Михаила Васильевич Шуйский, о своем деле попечение имея, желаемое свое хотение все исполняя, поидоша с воинством под Тфер и ополчишася на всполии града. Сей же пан Зборовский повеле войску своему вступити на брань; воини же поведенное исполняют и мужески на полки немецкие нападают. И тако брань плит жестокая; от стреляния же пищальнаго смутися воздух и отемне облак, и не видяше друг друга и не знающе, хто бе от кою страну; и бысть падение многое, падают трупие мертвых ото обою страну. Посем поляцы на полки немецкие и на русские нападоша и женуша их трудом вел ним; и бысть сеча зла, и гнаша поляцы вослед их не мало время и посем возвратишася во град и почиша; а московстии людие шатры поставиша и почиша сном, токмо стражие не спят. Поляцы же восприемше надежу, яко победницы суть, и не имеяху попечения о своем спасении и не ведаху о московс­ком воинстве, где суть шествию имеют. Сей же князь Михаиле Шуйской никако о сей бывшей победе ужасеся, и много подвижеся [на] гаев, и разъярися зело о убийстве своих, отомщение уповая наследити, и повеле войску препоясатися бранным своим оружием; и на град в нощи мужескы нападоша. Поляцем же спя­щем безо всякаго опасенья, они же востро входят и литовское воинство посекают; нагих по улицам влечаху, и трупие их мечи рассекаху, и богатство их грабят. Поляцы же побегоша семо и ова­мо: ови за стены града утекоша, ови же до внутреннево городка убегоша и тамо от посечения меча избыша. Аще не бы был той случай, яко большая часть поляков во град вбегоша и в нем затворишася, во истинну бы все воинство побежденно было от моск­вич; неложно живота своего последняго невзгодия плакати бы ся быша поляцы же, аще не бы затворилися во граде. Уже просиявшу солнцу, свитающу дневи, просветися облак светлым блистанием, — воевода же московскаго воинства князя Михаиле Шуйской повеле в рог трубити и на град мужески наступати. Людие же к городку восходят и хоругви простирают; поляцы же противу нашедших нань жестоко и тяжко защищение предлагают, копейным пора­жением и острыми стрелами смертне уязвляют и смерти преда­ют. Воевода же и властель московскаго воинства, видя людей уяз­вляемых, повеле от града отступити и повеле шатры ставити; и тако преста ополчение бранное. Той же пан Зборовский, началник поляком, со иными многими поляцы отбегоша от града якобы 30 верст и сообщишася со всеми бегущими поляки; купно поидоша до великого обозу, понеже не возмогоша братися противо собранново московскаго воинства и крепости меча их не воз­могоша подняти.

Князь же Шуйскый, гетман московский, оставя город Тферь и седящих в нем учини свободных, поидоша до Москвы града; и дошед до Колязина монастыря, еже есть на реке Волге, и ту пождав мало время, и поидоша до места, глаголемаго Александровы слободы, и ту утвердися острогами. Гетман же великаго обозу князь Ружевскый повеле войску снитися в сонм един и повеле хоругви простирати, и тако поидоша со многим воинством сам противу сего князя Михаила, и доидоша до полков его, и нача составляти брань. Князь Михаила же Шуйской, всего московского воинства воевода, повеле полком своим прийти на брань; и тако бысть ве­ликое ополчение со обою страну, Поляцы же жестоким поражени­ем наступаху, москвичи же от них мужески защищахуся, смело и небоязненно ратовахуся с ними; и тако бысть со обою страну опол­чение равное чрез весь день: уже солнце преклонися на запад и земля нощию покрыся, и тако преста бранное ополчение. Поляцы же поидоша во своя станы, а москвичи поидоша во своя остроги и почища сном, токмо стражие стрежаху. Видев же сия гетман полсково народу князь Ружевский, яко бранным своим ополче­нием преодолети московская) воинства не возможе, возвратися вспять до великаго обозу.

В то же время настоящия сея годины прииде король польский Жигимонт под славный град Смоленеск со множеством воин бран­ных, и в силе мощи своея облягоша весь град, и начаща по граду ис пушек бити, и рассыпа стены грацкия, и стрельницы высокия низу опроверже. Бысть же в том граде воевода царя Василия болярин Михаила Борисович Шеин; той же Михаила, яко крепкый поборник и разсмотрительный воевода, нашествия иноплемен­ных никако ужасеся и град ополчением своим мужески защищаше, и тако много время противу сего королевскаго воинства град той опасно* удержаше; даже и до того доиде, яко и все людие града того изомроша, он же небоязненным сердцем драхуся с поляцы по всяк день, и прощения* королевскаго и воин его мно­жества не бояхуся, и не предадеся в руце его даже и до взятия града того. О сей же победе градцкой оставим написати. Той же король полскый, егда стояше во обступлении града Смоленска, и посла послов своих под царствующий град до великаго обозу и до гетмана всего воинства, писание к ним посылает, да поймают сего мятежника, прозванного царя Дмитрея, и предадут в руце его, а на царствующий град возведут мощию своею сына его, ко­ролевича Владислава. Послы же королевскые до обозу доидоша и посолство свое исправиша; той же названный царь Дмитрей, ви­дев войско возмущенно, и побеже тайно от них до града Колуги и тамо утвердися с тамо жительствующими людьми.

Предиреченный же князь Михайло Шуйской, всево московс­кого воинства властель, о своем деле попечение имея, поидоша на поляцы, которые пребывают во обступлении Сергиева монастыря и на восхищение его желают, и мужески на них нападоша; они же силы их не возмогоша подняти и вдавшеся бегству до го­родка Дмитрова. Москвичи же вослед же их женуша даже и до городка того, и на стены грацкие восходят, и хоругви простира­ют, и елико в нем обретают людей, и тако мечем всех погубляют. Поляцы же московскаго воинства терпети не могоша, городок той оставляют, и вдашася бегству, и доидоша до великого обозу. И возмутися все полское воинство, и ужасни быша зело, и вели­кий обоз оставляют, и отступиша от царствующаго града, и поидоша в сообщение королевским воином; а другия же полковни­цы и ротмистры поидоша до сего названного царя Дмитрея во град Колугу.

Князь же Шуйский с воинством поидоша в Москву радостни зело, яко победницы суть, во крепости меча своего победиша врагов своих. И стретоша сего воеводу вси людие царствующаго града и почтиша его честию велиею зело. Царь же Василей наполнися зависти и не возлюби его за сию бывшую победу. Малу же времени минувшу, разболеся сей храбрый и разсмотрительный воевода князь Михайло2 и умре. И тако погребен бысть честно в пречестнем храме архистратига Михаила, в пределе его, и рыдаху по нем вси людие царствующаго града, мужеск пол и женеск, от мала даже и до велика.

Вниде же сия во уши королю полскому, яко вожь и наставник московскаго воинства умре, — повеле в скором часе корунному гетману пану Желтовскому пойти с воинством к Москве и заповеда ему, да творит жестокое ополчение противу москвич. Царь же Василей воинство урежает, и воеводу над ними поставляет единороднаго своего брата князя Дмитрея Ивановича Шуйскаго, и все воинство ему поручает; той же князь Дмитрей повелением царевым на конь восходит и путное шествие радостно восприемлет. И сошедшимся има в селе в Клушине от Можайския веси, и ту брань смертную спущают. Первый полк приходит на брань свицкий воевода Ивелгор, а под ним 3000 воин; другий началный во­евода и волный Велегард Яков Пунтусов* с своим полком прихо­дит на брань; третей воевода князь Андрей Голицын со множе­ством воин московских приходит на брань; и тако полки с обою страну снидошася. Поляцы же воздвигоша оружия своя и нападо­ша на полки немецкие, крепце сих поражаху; немцы же в силе крепости своея мужески сих восприемлют, жестоко защищение

предлагают и пищалным стрелянием смертне поляков уязвляют и смерти предают. Поляцы же помалу гинут, но паче свежими людьми пременяютца и небоязненно устремляютца, смертным борением жестоким на полки нападают и спицы железные ломают, в них же немцы спасения имеют надежю. И тако плит брань велия, и много падения бысть, на обе страны падают трупия мертвых. Посем же поляцы силу восхищают, и шеломы рассекают, и усты меча гонят; скачют по полком всюду и на великий обоз началного воеводы князя Дмитрея Шуйскаго нападают, и тамо бысть велие низлагание*. Московское же воинство даша хребет* пособием бег­ства, и побеждени быша людие: даже и до Москвы ополчения не сотвориша; друзие же людие затворенны быша в острогех, и тии помалу предашася в руце их, видя себя в толице беде положенных и ниоткуду чающе помощи...

...В то же время человек некый в Нижнем Новеграде, убогою куплею питался, сиречь продавец мясу и рыбе в требование людем, имя ему Козма, — той же Козма отложше свой вещи дело, и восприемлет велемудрое разумение и смысл, ино во всех людех страны тоя силу и власть восприемлет, и уроки* многие собирает, изыскует во граде людей воинских, которые избыша от посечения иноплеменных, и сих изыскует, и жаждущая сердца их утоляет, и наготу их прикрывает, и сими делы собирает воинство не мало.

В то же время случися князю Дмитрею Пожарскому быти на селе своем, от разорения московского избежавшу, понеже ранен бысть и от тое раны закосневшу ему на селе своем; той же Козма, слышав о нем, посылает послов своих и молит его, дабы ехал в великий Новград Нижней, и поручает ему все собранное воин­ство. Той же князь Дмитрей прошения их радостно восприемлет и делу толикия вещи направляет собя охотно: прииде во град и при­ят бысть тамо честно, и посем воинство пространнее собирает, и поидоша с ними во град Ярославль, и ту стояху время не мало; и умножися воинство велие зело.

Той же Козма, о своем деле непрестанно попечение имея, во все грады Росийскаго царства посылает, и сребра множество со­бирает, и раздает воинству в требование им. И тако поидоша с воинством под царствующий град, и положися обозами з другую страну града, за Орбацкими враты.

В то же время паки приходит прежереченный гетман Хаткеевичь со множеством воин от земли своея, и разъярися зело, упо­вая отженути московское воинство от стен грацких мощию своею, своих же свободных учинити покушается; скачет по полком всю­ду, аки лев рыкая на своих, повелевает крепце напрязати оружие на враги своя. Московского же воинства воевода и началник, князь Дмитрей Михайловичь Пожарский, со всеми полки своими при­ходит на брань; и так брань смертную спускают. Тамо убивство велие, тамо же велие низлагание! Со обою страну бысть ополче­ние жестокое: друг на друга направляюще кони своя, и пораже­нием смертоносным уязвляютца; свищут стрелы по аеру, сокрушаютца копия, падают трупия мертвых семо и овамо. Помалу же поляцы силу восхищают и усты меча гонят, москвичи же поля оставляют и вспять итти понуждаютца.

В то же время началный воевода и властель, князь Дмитрей Тимофеевичь Трубецкой, от свою страну с полки своими и с казацы приходит на брань, и тако преновляетца брань: бысть гром велий от стреляния пищалнаго, и молния яко с небес блистаяся, и тако брань плит жесточайшая. Московстии же воини прише­ствием их преновляютца, и аки свежи быша, и велемощно ору­жия своя напрягают, и смертне врагов своих уязвляют, силу вос­хищают и усты меча гонят. Поляцы же, хотят ли, не хотят ли, хребет дают и давшеся бегству; москвичи же вослед женуша* не­мало, даже и до шатров; нашедши нощи преста брань. Наутрие же гетман и начальный воевода полсково народу, пан Хоткеевич, видев московсково народу собрание велие и изрядное их ополче­ние, помышляше на долг час, и поидоша воспять, граду же по­мощи учинити не возмогоша.

Плачютца во граде поляцы всех своих падений, и ниоткуду надежею уповати имеху; и оскудевшу брашны, даже и до того доиде, яко всяко скверно и нечисто вкушаху и сами себя татебно побиваху и друг друга снедаху; и посем ослабевшу от глада, и изомроша мнози. Пленный же сущий московстии, вкупе же и всех людей, мужие и жен и отроковиц чюдных, последняго ради невзгодия своего, от насилованныя рукы своея учиниша, и врата градцкия им отвориша; они же, яко пленницы, до станов московскаго воинства приходят, и ту койждо со своими познаваетца и в домех их обитают.

Воеводы же и началницы московского собрания, видев враги своя оскудеваемы, повелевают в рог трубити и на град Китай му­жески нападают, и хоругви по стенам градцким простирают, и по лесницам войска входят, и тако взяту бывшу тому граду Китаю; и елико в нем людей обретают, и тако мечем погубляют и сокрови­ща их грабят. Поляцы же устремления москвичь подняти не могут, бегут до внутренняго града, превысоково Кремля, и тамо врата утвержают жестокими запоры; московстии же воини, яко лвы ры­кая, скорят ко вратом градцким превысоково Кремля, уповая отомщения врагом своим немедленно воздати

И тако ужасни быша поляцы и не возмогоша оружия своя подняти, стены градцкия оставляют и бегают семо и овамо, и недоумеваяся, какобы от посекаемаго меча могли избыти...

Поляцы же вси единодушно воздвигоша гласы своя, да пошлютца послы к воеводам и властелям московского воинства просити от них милости, да не предадут их горкия смерти; и на том утвердиша слово. И посылают послов за стены града до воевод московских просити милости от них. Воеводы же и началницы московского воинства послов грацких восприемлют и пришествия их испытуют; они же посол ства своего, дел о возвещают и, к ногам властелинским припадая, молят, дабы гнев свой превратили на милость и не свели бы душь их с кровию во ад. Воеводы же и началницы московского собрания на милость уклоняютца и обе­щание им дают, да в сохранении живота своего вси пребудут от меча их; и на сем утвердиша слово. Поляцы же радостны во град возвращаютца и поведают вся бывшая; они же возрадовашася радостию велиею зело, врата граду отворяют.

Началницы же и воеводы московскаго воинства во град вхо­дят, и к соборной апостольской церкви пресвятые Богородицы приступают, и пред чюдотворною иконою Владимерскою припа­дают, и от радости многи слезы проливают. Посем приходят во царския полаты, и созывают к себе началников полских и мос­ковских изменников, и испытуют их о царьских многолетных со­кровищах; они же им все поведают, оставшая сокровища от по­хищения вся собирают. Посем началницы московстии повелевают воеводу и властелина полсково народу, пана Струса, утвердити за крепкими стражи; и иных началников и воевод полсково народу, вкупе же и все воинство, за приставы утвердиша, овых же во окрестныя грады разослаша; смерти же их по обещанию не предаша. По совершении же дела сего воеводы и властели, вкупе же и весь народ царствующаго града Москвы, воздаша хвалу Богу и Пречи­стой Его Матери, пред чюдотворною иконою молебное пение воспеша и уставиша праздник торжественный празновати о тако­вой дивной победе; даже и доныне празднуют людие, да незаб­венна будет милость Божия в преходящия роды.

МОСКОВСКОГО БАРОККО.

СИЛЬВЕСТР МЕДВЕДЕВ (1641-1691).

Епитафион Симеону Полоцкому

Зряй, человече! Сей гроб, сердцем умилися,

О смерти учителя славна прослезися.

Учитель бо зде токмо один таков бывый,

Богослов правый, церкве догмата хранивый,

Муж благоверный, церкви и царству потребный,

Проповедию слова народу полезный,

Симеон Петровский, от всех верных любимый,

За смиренномудрие преудивляемый,

Им же польза верные люди насаждала,

Незлобие же, тихость, кротость удивляла,

В нем же вера, надежда, любы пребываше,

Молитва, милостыня, пост ся водворяше.

Мудрость со правдою им бысть зело храненна,

Мерность же и мужество опасно блюденна,

Многими дары богом бе преодаренный,

Непамятозлобием весьма украшенный,

Иеромонах честный, чистоты любитель,

Воздержания в слове и в деле хранитель.

Ни о чесом же ином оный промышляше,

Но еже церковь, нашу мать, увеселяше.

Не хоте ино божий раб что глаголати,

Токмо что пользу может ближним созидати.

Ничего же ин[ого] творити любяше,

Точию, еже богу непротивно бяше,

Иже труды си, многи книги написал есть,

И под рассуждение церковное дал есть;

С церковию бо хоте согласен он быти,

И ничто же противно церкве мудрствовати,

Ибо тоя поборник и сын верный бяше,

Учением правым то миру показаше.

В защищение церкве книгу «Жезл» создал есть,

В ее же пользу «Венец» и «Обет» издал есть,

«Вечерю», «Псалтырь», стихи со «Рифмословием»,

«Вертоград» многоценный с беседословием.

Вся оны книги мудрый он муж сотворивый,

В научение роду российску явивый;

Обаче и сего смерть от нас похитила,

Церковь и царство пользы велия лишила.

Его же пользы ныне людие лишенны.

Зри сего во гробе сем кости положенны.

Душу же вручил в руце богу всемогущу,

Иже благоволил ю дати везде сущу,

Да приимет ю, яко свое создание,

И исполнит весных благ его желание;

Телом со избранными даст ему восстати,

С ними ж в десней стране в веселии стояти;

И внити во вечную небесную радость,

Неизглаголанную тамо присно сладость.

 

С. 128-135

Из «Плача и утешения»

Плач Сугубоглавного Царского Пресветлого Величества Знаменного Орла

Полный сущи сердечных слез Иеремия,

Из глубины душевной глаголаше сия:

О! кто даст главе моей воду? кто даст токи

Очесем, да изведут слезные потоки?

Единой токмо главе слез не доставаше

Пророку, о! кто ми даст воду? вопияше.

Что же имам творити аз, сугубоглавный

Орел, егда Феодор почи царь преславный?

Сугубою главою, сугубо рыдати,

Достоит ми, сугубо имам воззывати:

Кто подаст главам моим воду? кто даст слезы

Очесам, да омочу слезами вси стези?

Амо же полечу, нигде же моего

Солнца не обретаю. Свет лица твоего,

Феодоре пресветлый! где, свете мой ясный,

Где еси, солнце мое? Яви мне свет красный,

Просвети лице твое, иссуши слез токи,

Инако не престанут слезные потоки.

Свойство мое велит мне на солнце взирати,

А без света солнечна разве унывати.

Утешение Орлове

Знамения нашего орле двоеглавный,

Царствия Российского клейноде православный,

Престани от слез твоих, отрини скорбь многу,

Феодор есмь дар божий, тем же отдан богу.

А понеже от тебе сам ся удаляю,

Вместо себе двух братий тебе оставляю,

Иоанна и Петра, царей православных,

В роде, в добродетелех и в славе мне равных.

Сугубой твоей главе и солнце сугубо

Преподаю, пребуди беспечален убо.

И София, мудрости тезоименита,

В скорби твоей отрада будет знаменита.

Плач сущего во Орле Царского Пресветлого Величества Воина

На персех носящего тривечную славу

Орла вашего, мою восклоняю главу.

Почерпав премногую благодать царску тамо,

Купно мудрость, мужество же крепость и камо.

Обратих убо ся на кони храброственно,

Побеждах врагов царских число множественно.

Что множественно рекох, без числа сих многи

Полки копием язвих, и попрах под ноги.

Но егда, Феодоре, премудрости полный

Царю! отыде от нас, оставль мир сей долный,

Кто мне даст мудрый совет врагов побеждати,

Кто укрепит ми сердце, оных прогоняти?

Да разбиется конь мой о гробный твой камень,

Копие, оружие вся да пожрет пламень.

Аз же вместо рек кровных, ими же во брани

Руце своих омывах, дая врагом раны,

Во слезах мои смутны ланиты омыю.

Дондеже сам под смертный меч преклоню выю.

Воин есмь, но без вождя лучше мне не жити.

Без тебе, Феодоре! лучше мне умрети.

 

Утешение Воинов

Воине орла царска, храбрый попремногу,

Что рыдаеши мене отшедша ко богу?

Егда же бо побеждах аз врагов си с тобою,

Подая совет, разум и мужество до бою:

Един поженет тысящу, сие исполненно

Слово во мне можаше рещися явственно.

Но понеже отходя, оставив дву братий

На царствии, могущих врагов низлагати

Под нозе ти, дондеже царство их пребудет:

Два двигнета тьмы, слово полнитися будет.

Не плачи убо мене на небеси суща,

Царствие со святыми вечное имуща;

Но воински покоряй вся враги под ноги

Царем своим, противных сокрушай рати.

Оные два, венчанные царскими венцами,

Венчают твой милостынею труд и щедротами.

 

Плач Великия России

Россия Великая, о царе великом

Откуду начну плач мой, и коим языком

Скорбь мою изглаголю? От слез и стенаний,

Несмь довольна изрещи словесных гаданий.

Откуду начну плач мой? Аще ли от сродства,

Сицевого Феодор царь бе благородства:

От царей царь, от князей князь, от славных сдавна.

Возлюбленный сын царя Алексия славна.

Откуду начну плач мой? аще ли от славы,

Славный бе самодержец славныя державы.

Откуду начну плач мой? аще ли от века,

В младом веке старого разум человека

Имел в себе, могл мудре державу хранити,

Паче старец разумех, могл ся похвалити.

Откуду начну плач мой? аще от твоея

Красоты, Феодоре, заницы моея

Несытным желанием сия всегда бяше:

Зрак красоты твоея всех увеселяше.

Откуду начну плач мой? аще ко убогим

От твоея щедроты, щедр был еси многим.

Откуду начну плач мой? аще от утешных

Словес твоих, утешал еси ими здешних.

Откуду начну плач мой? аще от твоея

Любве ко всем, кто есть неизвестен ея.

Откуду начну плач мой? с любве ли ко богу.

И сию имел еси к нему попремногу;

Вопервых любил еси бога, по сем ближних,

И множае вышнего паче, неже нижних.

Откуду начну плач мой? всяко твое дело

Егда помяну, велит рыдати ми зело.

Но кто добродетели твоя исчитает?

Вся довольно! сам, лучше токмо, их бог знает.

 

Утешение России Великой

Россие Великая, славная державо,

Россие Великая, всем Россиям славо!

Престани от слез твоих, отрини скорбь многу,

Дар божий есмь Феодор, тем же отдан богу.

Почто мя со мертвыми плачеши живого,

Жив господь, живу и аз у него самого.

Он есть истинный живот, ему аз самому

Во веки живу, яко во веки живому.

Плачешь, добродетели моя исчитая;

Но не требуют твоих слез дела благая.

Славен пребых на земли, славнейший есть ныне,

Зря славу царя славы во все его святыне.

Красен ли бех на земли, краснейший сугубо

Днесь есмь, зря краснейшего паче всех трегубо.

Что глаголю трегубо? паче всея твари,

Тьмами тем краснейшаго всяческими дары.

За милостыню, юже сотворих убогим,

Воздаде мне всещедрый бог даром премногим.

Единым словом  кончу: всяку добродетель

Воздаде мне стократце господь вседержитель.

Тем же преставши плача, Россие, твоего,

От прешествия в небо радуйся моего.

 

Плач Малыя России

Благодетеля всех нас великого зело,

И мне, Малой России, прилично есть дело

Плакати, плачем зельным, а не утолимым,

И болети на сердце болем нестерпимым;

Зане он сыном моим яко отец бяше,

И паче неже отец оным ся являше.

Его же любовь ко мне поминая многу,

И сердцем и устнами глаголю ко богу:

Царю славы, прослави Феодора в небе,

Иже всем приступен бе во всякой потребе.

В любви ко тебе, в любве к иконам бе мнозе,

Тем же да пребывает всегда в тебе бозе.

Пребываяй бо любве, в бозе пребывает;

Сице возлюбленный твой ученик вещает.

Сего благодетелю, великому зело

Аз, Малая Россия, желаю всецело,

Пресветлому монарсе, божиему дару,

Тебе, о Феодоре! преставльшийся царю;

Зане и имя твое егда поминаю,

Многими ся слезами сама обливаю.

Иными бо не мощно воздаяти мздами

Твоих благодеяний, аще не слезами.

 

Утешение Малой России

Царю неба, Христос господь, утешая верных,

Изрече от уст своих к ним достоверных:

Не бойся, стадо мое малое, занеже

Благоволи тебе бог дати царство, еже

Во век не отымется. Сему подражая

И аз глаголю тебе, Россие Малая:

Не бойся, стадо мое малое, о еже

Преставихся от тебе; не бойся занеже

Благоволи тебе бог вместо мене дати

Двоих братий, царствующих в его благодати,

И сии в любве своей имети тя будут,

А верности твоея к себе не забудут,

Яко от любве в своих молитвах ко богу,

Слезы проливаеши за мя по премногу.

Благодарен есмь сих слез, занеже суть сия

Тебе и мне полезны слезы преблагия.

Но егда скорби о сем рыдаеши, яко

Прейдох ко богу, молю, не рыдай мя тако.

 

Плач Белыя России

Егда отымуется царь наш правоверный,

И мне, Белой России, стался плач безмерный.

Что же сотворю, сердечне в том соболезнуя,

Аки реки испущу слезные ми струя,

И в них якоже лебедь белый всегда буду

Плавати, и на всяк час печальна пребуду?

Лебедь гласом печальным, но приемным зело

Поет, егда дух его оставляет тело:

Соумирая и аз скорбию цареве,

Прииме дух его, боже! пою господеве.

 

Утешение Белой России

Не рыдай мя, Белая Россие, помногу,

Феодор есмь дар божий, тем же отдан богу.

Белую тя Россию на земли в державе

Имех, ныне же имам во небесной славе

Возлюбленного души, о котором,

Прешедши дух мой в небо ко небесным хором,

Поет: возлюбленный мой бел и красен зело,

Его люблю и ему служу всегда цело;

Которому служити в его благодати,

Над тьмами тем царствами, есть то  царствовати.

 

Подпись к портрету царевны Софьи

Какова в царском лицы премудрость сияет,

Какова честь в очесех и в устех блистает!

Та твоим, о Россия, царством обещанна,

От древних дедов тебе защищать созданна,

Тот имени твоего крепкая защита,

В неоранней варвару земле знакомита,

Клятвопресупных знамен полки преломивша

И неумягчаемых сердца умягчивша,

В начале ее трие монархи случились,

С адриацким львом в крепки рати ополчились,

Благочестье, надежда в божией десницы,

Ту крайно прославляют девичестии лицы,

Правдодержанна сердцем великожеланна

И крепки рати в поле вести не мотчанна,

Ибо равнителен смысл и победоносен,

Дарованьми своими зело чудоносен,

Великодушна тщанья мраморы являют,

Щедру руку зданные храмы прославляют,

Такова Семирамис у Ефрата жила,

Яже ввеки памятно дело сотворила,

Елисавеф Британска скипетродержащи,

Пульхерия таковым умом бе смыслящи,

Россио: аще царствы многими почтенна,

Пред благочестивою еси умаленна.

Поздравление царевне Софье Алексеевне по случаю Пасхи

День светозарный во мире сияет,

духовным светом род наш озаряет,

благодатию превечнаго Бога,

и путь являет горняго чертога,

иже погублен еще в раи бяше,

егда змий Евву и Адама льщаше,

да же Христос Бог день сей сотворил есть,

себе за путь нам в небо положил есть.

Еще и вождь всем благий бывает,

кто токмо его прилежно слушáет.

Но ты, велия и славна царевна,

премудра София Алексеéвна,

его, воскресша, зело слушаéши

и волю его усердно твориши.

И путь течеши им заповедáнный,

убо внидеши во свет всежеланный.

Иже во веки не имать мерцати,

тамо будеши солнечно сияти.

Того усердно аз желаю тéбе,

государыне нашей, зде и в небе.

Мене же изволь в милости щадити,

хотяща рабом твоим верным быти.

Ныне же поклон ниский содеваю,

под стопу главу мою повергаю.

<7 апреля 1685>

КАРИОН ИСТОМИН (1640-1722).

<ПРИВЕТСТВИЕ ЦАРЕВНЕ СОФЬЕ АЛЕКСЕЕВНЕ>

 

Благородная София царевна,

Госпожа княжна Алексиевна!

Пречестна дева и добросиянна,

В небесную жизнь Богом произбранна!

Мирно и здраво от Господа света

Буди хранима во премнога лета.

Убо мудрость есть росски толкована,

Еллински от век Софиею звана.

Любители той философы звались

И добронравством тоя украшались.

От онуду* же, древле любомудрых,

Во учении зело многотрудных

Рекший, разуму прилагая себе,

Приложит болезнь, приим труд на себе,

Радостно сице беседу творяше

Рачитель бых той доброты вещаше,

Она бо учит правде и мужеству,

Наипаче же божию дружеству,

Их же требнее* ничто человеком,

Текущим присно к прерадостным веком.

Мудростию бо вси цари царствуют

И вси велможи добре началствуют,

Мудростию же вся управляются,

И о том люди вси утешаются;

Ею здравствуют удобь человецы,

И счисляются времена и вецы;

Ею по морю плавают удобно

Во время люто и зело безгодно.

Ею живуще люди благочестно

К Богу очима смотрят непрелестно;

Ею девственны велми хранят цветы

И чисты сердцем зрят Божия светы;

Ею во мире вся блага бывают,

Разум, богатство люди обретают.

Мудрости бо несть подобие кое,

Якр гонит лесть и всякое злое.

Каменье драго пред нею меньш песок,

Понеже тоя чист разум высок,

Разум подает и в добро охоту,

Токмо да любит всяк ея доброту.

В юности искавши невесту водити,

Не устыдеся о ней возгласити:

Ничто же убо Бог благий возлюбит

Точию сего, иже дней не губит,

Но с мудростию присно пребывает

И конец всех дел известно смотряет.

Мудрость святая пожеланна славна;

Да учатся той юнейшие дети

И собирают разумныя цвети;

Навыкнут же той свершении мужи,

Да свободятся от всякия нужи;

Престаревшии видев в юных тую,

Воскликнут творцу всех песнь тресвятую...

 

СТИХИ ИЗ БУКВАРЯ 1694 г. ПОД  БУКВОЙ «К»

 

Како кто хощет видом си познати,

В первых вещей сих будет то писати.

Киты суть в морях, кипарис на суши,

Юный, отверзай в разум твоя ушы,

В колесницу сядь, копием борися,

Конем поезжай, ключом отоприся.

Корабль на воде, а в дому корова,

И кокошь в требу и людем здорова.

Отложи присно тщеты недосуги,

Колокол слушай, твори в небе други!¹

АКРОСТИХ ЦАРЕВИЧУ АЛЕКСЕЮ ПЕТРОВИЧУ.

Аминь буди слава

Любовь чиста права

Единому богу

К себе в слогах многу.

Израиль нелестный,

Избранный и честный

Царев сын царевич,

Алексий Петрович

Радуйся блаженно,

Емли жизнь спасенно,

В господе изрядствуй,

Известно изрудствуй

Человеком в пользе.

В златых летах долзе

Езди умне в книгах,

Чти мудрость в веригах.

Носит она златы,

Общит в любовь браты.

Жити с нею благо,

Имство всем предраго.

Взрасти тя бог в славе

Имети ю здраве.

СИМЕОН ПОЛОЦКИЙ (1629-1680).