42. Ф.М.Достоевский и русская литература (а.С.Пушкин, м.Ю.Лермонтов, н.В.Гоголь, н.Г.Чернышевский).

Материалы: консультация Криницына, статьи, очерки.

А.С. Пушкин

В Пушкине Д. видел воплощение рус. духа, гов. о «всемирной отзывчивости», русской нации вообще, он – носитель рус. нац. корней. Вслед за славянофилами видел в П. русского Гете («наше всё»). Пытался увидеть моменты почвенничества христианизированное истолкование.

Выделяет Татьяну («русская душою») и космополита Онегина, утратившего нац. корни. В оценке Татьяны противоречит Белинскому, ставит ее в один рад с Лизой Калитиной (героиня романа «Дворянского гнездо» Тургенева).

Д. использует пушкинские мотивы:

«Пиковая дама»: старуха как воплощение демонизма (связано с Петербургом, который представлен Д. как центр европеизма, где развиты духовные болезни; их Д. метафорически характеризует как «трихины»; в прямом значении трихина – это червь-паразит; Петербург враждебен русской цивилизации); ее убийство человеком, возомнившим себя Наполеоном.

«Медный всадник»: в Петербурге нивелируется человек, люди гибнут; образ медного всадника как символа гордыни появляется в «Подростке».

«Маленькие трагедии»:

а) «Скупой рыцарь»: цитируется в «Подростке», герой хочет стать Ротшильдом; идея разом получить весь капитал у Раскольникова (ср. Альбера); далее, в повести «Кроткая» герой-ростовщик через свою кассу ссуд хочет отомстить человечеству; деньги как эквивалент власти над миром («скупой рыцарь» их не тратит, ему довольно самого осознания владения ими).

б) «Моцарт и Сальери»: жрец (Сальери) убивает своего бога (Моцарта) – это сюжет «Поэмы о Великом инквизиторе» («Нет правды на земле, но правды нет и выше», – говорит Сальери в начале трагедии; это разочарование в «высшей» справедливости).

в) «Пир во время чумы»: у Д. все герои проходят через искус преступления (один из примеров – Влас из «Дневника писателя».

г) «Каменный гость»: Ставрогин как Дон Жуан, принцип – русский человек во всём до последних столбов доходит.

Стихотворение «Пророк» тажке важен для понимания тв-ва Д.

«Станционный смотритель»: в «Бедных людях» герой (мал. человек) читает о своих лит. предшественниках, в том числе и пр-ние Пушкина (Макар Девушкин: «Ведь я то же самое чувствую, вот совершенно так, как и в книжке, да я и сам в таких же положениях подчас находился, как, примерно сказать, этот Самсон-то Вырин, бедняга»).

Ап. Григорьев говорит в статье «Граф Л. Толстой и его сочинения. Статья вторая» о хищном и смирном (простом) типе человека. Хищный представлен европейским байроническим героем, а смирный – пушкинским Белкиным («Повести Белкина»). Концепция Григорьева повлияла на образ Мышкина у Д.

Ф.М. Достоевский «Пушкин»

(Очерк. Произнесено 8 июня 1880 г. в заседании Общества любителей российской словесности.)

Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа и пророческое. Пушкин как раз приходит в самом начале правильного самосознания нашего, едва лишь начавшегося и зародившегося в обществе нашем после целого столетия с петровской реформы, и появление его сильно способствует освещению темной дороги нашей новым направляющим светом.

Пушкин нашел уже свои идеалы в родной земле, восприял и возлюбил их всецело своею любящею и прозорливою душой.

В типе Алеко, герое поэмы "Цыганы", сказывается уже сильная и глубокая, совершенно русская мысль: в Алеко Пушкин уже отыскал и гениально отметил того несчастного скитальца в родной земле, того исторического русского страдальца, столь исторически необходимо явившегося в оторванном от народа обществе нашем. Тип этот верный и схвачен безошибочно, тип постоянный и надолго у нас, в нашей русской земле поселившийся. Русскому скитальцу необходимо именно всемирное счастие, чтоб успокоиться: дешевле он не примирится. Человек этот зародился как раз в начале второго столетия после великой петровской реформы, в нашем интеллигентном обществе, оторванном от народа, от народной силы.

Фантастический и нетерпеливый человек жаждет спасения пока лишь преимущественно от явлений внешних; да так и быть должно: "правда, дескать, где-то вне его, может быть где-то в других землях, европейских, например, с их твердым историческим строем, с их установившеюся общественною и гражданскою жизнью". И никогда-то он не поймет, что правда прежде всего внутри его самого.

"Гордый-то человек" реален и метко схвачен. В первый раз схвачен он у нас Пушкиным, и это надо запомнить. Именно, именно чуть не по нем, и он злобно растерзает и казнит за свою обиду. Смирись, праздный человек, и прежде всего потрудись на родной ниве, вот это решение по народной правде и народному разуму. "Не вне тебя правда, а в тебе самом. Победишь себя, усмиришь себя - и станешь свободен, как никогда и не воображал себе, и начнешь великое дело, и других свободными сделаешь, и узришь счастье, ибо наполнится жизнь твоя, и поймешь, наконец, народ свой и святую правду его. Не у цыган и нигде мировая гармония, если ты первый сам ее недостоин, злобен и горд, и требуешь жизни даром, даже и не предполагая, что за нее надобно заплатить".

Повсюду у Пушкина слышится вера в русский характер, вера в его духовную мощь, а коль вера, стало быть, и надежда, великая надежда за русского человека.

Способность всемирной отзывчивости — эту-то способность, главнейшую способность нашей национальности, он именно разделяет с народом нашим, и тем, главнейше, он и народный поэт.

Пушкин лишь один изо всех мировых поэтов обладает свойством перевоплощаться вполне в чужую национальность.

Назначение русского человека есть бесспорно всеевропейское и всемирное. Стать настоящим русским, стать вполне русским, может быть, и значит только стать братом всех людей, всечеловеком, если хотите.

Ко всемирному, всечеловечески-братскому единению сердце русское, может быть, изо всех народов наиболее предназначено

Пушкин проявил эту всемирность стремления русского духа.

М.Ю. Лермонтов

«Демон»: герои мыслят себя человекобогами, у них есть романтический субстрат в сознании.

В «Записках из подполья» герой ассоциирует себя с Печориным («Герой нашего времени»), с героем «Маскарада».

Подпольный герой строится на синтезе маленького человека, но с сознанием романтически развитой личности. Пародийно повторяются сюжеты: исповедь княжны Мери – подпольный герой ненавидит своего знакомого (Зверкова), который едет на Кавказ покорять черкешенок.

Наполеоновская тема связана с байронизмом и с Лермонтовым.

Ивану Карамазову является черт, но издевается над романтической натурой Ивана.

В «Дневнике писателя» Достоевский утверждал, что «Лермонтов, так же как и Пушкин, отказавшись от своих прошлых исканий, преклонился пред народной правдой, в которую он тоже уверовал». По мнению Достоевского, «Лермонтов мог бы стать печальником народного горя, показать смирение русского человека», ибо в «Песне про купца Калашникова» он дал образ русского раба, который, подобно Шибанову — слуге князя Курбского, сказал правду царю, оставшись ему холопски верным (Василий Шибанов выказал бесстрашие и геройство перед Иваном Грозным, подав ему письмо своего господина, полное ругательных выражений и оправдывающее его бегство). Достоевский относился отрицательно к протестующему духу лермонтовской поэзии. Он писал, что «Лермонтов был байронистом насмешливым, капризным и брюзгливым», что «в своих стихах Лермонтов хочет говорить правду, но лжет и мучается тем, что лжет».

Ф.М. Достоевский «Дневник писателя», гл. «Пушкин, Лермонтов и Некрасов»:

(За 1877 год. Декабрь)

Лермонтов уверовал в правду народную. Лермонтов, конечно, был байронист, но по великой своеобразной поэтической силе своей и байронист-то особенный — какой-то насмешливый, капризный и брюзгливый, вечно неверующий даже в собственное свое вдохновение, в свой собственный байронизм. Но если б он перестал возиться с больною личностью русского интеллигентного человека, мучимого своим европеизмом, то наверно бы кончил тем, что отыскал исход, как и Пушкин, в преклонении перед народной правдой, и на то есть большие и точные указания.

Н.В. Гоголь

Ранний Д. – чистый Гоголь. «Бедные люди» – ориентация на «Шинель». Мысль, что Г. был слишком жесток к ч-ку. Совпадают некоторые эпизоды («значительное лицо» в «Шинели» и начальство в «Бедных людях»). Совпадают детали: продранные рукава, оторвавшиеся пуговицы. Очень важный момент: если в «Шинели» Башмачкин любит вещь – шинель (на это указывает и его фамилия: Башмачкин – «башмак»), то в «Бедных людях» Девушкин любит девушку, хоть и падшую (Варвару Доброселову; ее обесчестил Быков); говорящая фамилия Девушкина также эксплицитно указывает на то, что совершен выход на новый уровень (любовь к человеку).

Предметы, описываемые в «Невском проспекте» (шляпки, пиджаки ит.д.), есть и в «Белых ночах» Д. Как раз в этой повести раскрывается целая философия образа мечтателя, который ходит по Невскому проспекту.

Д. хотел написать повесть «Сбритые бакенбарды» (ср. «Нос» у Гоголя).

«Двойник»  «Записки сумасшедшего», «Нос».

«Хозяйка» = «Невский проспект» + «Страшная месть». В «НП» схож герой (заболевающий мечтатель), в «СМ» – героиня Катерина, ее отец/возлюбленный – колдун.

Вася Шумков из «Слабого сердца» сходит с ума, потому что не может переписать начальнику рукопись (отсылка к «Шинели»).

«Дядюшкин сон»: «Нос» и Хлестаков – в сумме дядюшка.

Жанр петербургской повести Гоголя – все ранние повести Д. (завуалированная фантастика, сумасшествие, феноменальное влияние города).

«Преступление и наказание» – развитие жанра петербургских повестей Гоголя.

Мармеладов – маленький человек.

«Записки из подполья» - отсылки из «Невского проспекта», «Шинели», «Записок сумасшедшего».

«Униженные и оскорбленные» - тема петербургуской кофейни, где умирает старик с собакой (влияние «Невского проспекта»).

«Село Степанчиково и его обитатели», в этой повести есть герой Фома Фомич Опискин. Говорили, что Опискин – пародия на самого Гоголя с его «Выбранными местами из переписки с друзьями».

Гоголевские мотивы в «Двойнике»

Подобно «Бедным людям», «Двойник» во многом связан с художественным миром Гоголя и с поэтикой гоголевских петербургских повестей. На это указывала уже прижизненная критика. Основные сюжетные узлы повести — поражение бедного чиновника (фамилия Голядкин образована от «голяда, голядка», что, по Далю, значит: голь, нищета) в неравной борьбе с более богатым, поставленным выше него на иерархической лестнице соперником в борьбе за сердце и руку дочери «его превосходительства» и развивающееся на этой почве безумие героя — непосредственно продолжают сходные ситуации «Записок сумасшедшего». Другой главный мотив повести — столкновение героя со своим фантастическим «двойником» — также (хотя и в зародышевой форме) уже содержится в гоголевском «Носе». В гоголевские иронические тона окрашен, — по-видимому, вполне сознательно — ряд отдельных эпизодов повести (так, разговор героя с лакеем Петрушкой по поводу кареты в главе I напоминает начальные сцены «Женитьбы», а описание бала в начале главы IV выдержано в стиле гоголевских комических описаний — ср. описание вечеринки у губернатора в главе I первого тома «Мертвых душ»).

Подобно гоголевским чиновникам, Голядкин — усердный читатель «Библиотеки для чтения» Сенковского и булгаринской «Северной пчелы». Из них он почерпнул сведения об иезуитах и министре Виллеле, о нравах турок, об арабских эмирах и пророке Мухаммеде (Магомете) (издатель «Библиотеки для чтения» О. И. Сенковский был ученым-арабистом и печатал в своем журнале материалы о Востоке), «анекдотцы» о «змее удаве необыкновенной силы» и двух англичанах, приехавших нарочно в Петербург, чтобы «посмотреть на решетку Летнего сада», которые составляют любимую тему его размышлений и разговоров.

Пародируя в рассказах Голядкина материалы «Северной пчелы» и «Библиотеки для чтения», рассчитанные на обывательский вкус, Достоевский, следуя примеру Гоголя, соединяет в «Двойнике» изображение призрачного духовного мира человека-«ветошки» с сатирическими выпадами против изданий Сенковского и Булгарина.

К Гоголю восходят и имена многих персонажей «Двойника» (Петрушка, Каролина Ивановна, господа Бассаврюковы и др.) и самый метод образования имен и фамилий героев со скрытым значением (Голядкин) или нарочитым подчеркиванием комического неблагозвучия (княжна Чевчеханова).

Следуя за Гоголем, Достоевский, однако, переключает действие повести в иной — трагико-фантастический — план. Он придает развертыванию событий значительно более динамический характер, чем это было у Гоголя, сближая точки зрения героя и рассказчика. Сюжетом повести становятся не только реальные события, но и «роман сознания» Голядкина.

Тынянов «Достоевский и Гоголь» (о стилизации и пародии)

Современники охотно усмотрели в Достоевском прямого преемника Гоголя. Некрасов говорит Белинскому о «новом Гоголе», Белинский называет Гоголя «отцом Достоевского».

О борьбе Д. с Г.: Плетнев, Страхов, Розанов.

Достоевский явно отправляется от Гоголя, он это подчеркивает. В «Бедных людях» названа «Шинель», в «Господине Прохарчине» говорят о сюжете «Носа» («Ты, ты, ты глуп! — бормотал Семен Иванович. — Нос отъедят, сам с хлебом съешь, не заметишь…»

Гоголевская традиция отражается неравномерно в его первых произведениях. Действующие лица «Хозяйки» близки к лицам «Страшной мести»; стиль с его гиперболами, параллелизмами (причем вторая часть параллели развита подробно и приобретает как бы самостоятельное значение — черта, присущая Гоголю и несвойственная Достоевскому; сложный синтаксис с церковнославянизмами (инверсированные местоимения); подчеркнутый ритм периодов, замыкающихся дактилическими клаузулами, — все обличает внезапно пробившееся ученичество.

Достоевский как бы пробует различные приемы Гоголя, комбинируя их. Отсюда общее сходство его первых вещей с произведениями Гоголя.

Стиль Достоевского так явно повторяет, варьирует, комбинирует стиль Гоголя, что это сразу бросилось в глаза современникам (Белинский, Григорович). Достоевский отражает сначала оба плана гоголевского стиля: высокий и комический.

Еще свидетельство — письма Достоевского: они переполнены гоголевскими словцами, именами, фразами.

Здесь стилизация; здесь нет следования за стилем, а скорее игра им. И если вспомнить, как охотно подчеркивает Достоевский Гоголя («Бедные люди», «Господин Прохарчин»), как слишком явно идет от него, не скрываясь, станет ясно, что следует говорить скорее о стилизации, нежели о «подражании», «влиянии» и т. д.

Стилизация близка к пародии. И та и другая живут двойною жизнью: за планом произведения стоит другой план, стилизуемый или пародируемый. Но в пародии обязательна невязка обоих планов, смещение их; пародией трагедии будет комедия (все равно, через подчеркивание ли трагичности или через соответствующую подстановку комического), пародией комедии может быть трагедия. При стилизации этой невязки нет, есть, напротив, соответствие друг другу обоих планов: стилизующего и сквозящего в нем стилизуемого. Но все же от стилизации к пародии — один шаг; стилизация, комически мотивированная или подчеркнутая, становится пародией. Черта у Гоголя, которая вызывала на борьбу Достоевского, тем более что черта эта была для него крайне важна; это — «характеры», «типы» Гоголя. В вопросе о характерах и сталкивается с Гоголем Достоевский.

Н.Г. Чернышевский

«Крокодил» воспринимался как пародия на Чернышевского. Справка: «Крокодил» — рассказ Д., написанный в сатирическом ключе. Сатира рассказа направлена на либерально настроенные политические круги и издания, с которыми на страницах журналов Д. обычно дискутировал.

Явная полемика в «Записках из подполья»: хрустальный дворец – всё равно, что курятник (см. об этом дальше). Сам подпольный человек – во многом карикатура на «новых людей» Чернышевского (так, высмеивается героиня романа «Что делать?» Сашенька Крюкова). Кстати: пытаясь опровергнуть принципы революционно-демократической этики, Д. всю вторую часть «Записок из подполья» построил на полемике со стихотворением Некрасова «Когда из мрака заблужденья...». Его он помещает уже в эпиграф ко второй части повести. Впрочем, отношение Д. к нему было сложным; он цитировал его в «Селе Степанчикове» и «Братьях Карамазовых», декламировал (21 ноября 1880 г.) на чтении в пользу Литературного фонда.

Пародии на нигилистов: Лебезятников («Преступление и наказание»).

Глава «Наши» в «Бесах» - пародия на «новых людей».

Сходство Ч. и Д.. Оба они были причастны к тайным революционным организациям и приговорены к публичной казни, оба прошли через Алексеевский равели́н Петропавловской крепости, сибирские каторгу и ссылку, оба писателя числились в списке неблагополучных лиц империи.

Полемика. «Записки из подполья». Осмысляется идеология шестидесятников, социализм (непосредственным объектом полемики оказывается роман Н.Г. Чернышевского «Что делать?»).

Основные идеи Чернышевского: материализм, эгоистический характер человека, утилитарно-корыстная мотивация существования. Основания для построения всеобщего блага -- в человеческом разуме, науке. Согласно теории «разумного эгоизма», сформулированной в романе Чернышевского, простой математический подсчет может показать, что человеку выгоднее быть альтруистом, думать о других, а не только о себе (именно выгодно, без надуманных, по мысли шестидесятников, высоких принципов, с реалистическим учётом «настоящей», т.е. низкой, природы человека). Эта разумная истина может стать основой социальной гармонии.

По мысли человека из подполья, эта теория глубоко ошибочна, совершенно не учитывает реальной природы человека и обречена на провал (персонажу доверены некоторые важные для автора идеи, несмотря на явно отрицательную, провокационную природу характерологической фактуры героя). Человеку мало знать, как обрести благо (такова рационально-просветительская основа социализма), он должен этого захотеть.

Герой указывает на огромное множество примеров, когда люди совершают поступки, точно зная, что им будет хуже (а значит, и принцип эгоистической пользы не верен), – но всё же совершают их во имя собственного своеволия. Дороже всего для человека не выгода и удобство, а право выбора, свобода воли. Социалисты совершенно не учитывают этого измерения человеческого бытия. Наука и разум здесь бесполезны, тут нужны любовь, нравственность, вера.

Социалистическая теория, как показывает Достоевский, не только ошибочна, она опасна. Когда социалисты начнут воплощать свой общественный идеал и столкнутся с совершенно неучтённым ими фактором свободной воли, они пойдут по пути насилия, подавления своеволия, уничтожения инакомыслящих. Это неизбежно вытекает из коренной ошибки, лежащей в основе социализма.

Из вопроса №27 про Чернышевского и русскую литературу

Присутствие Чернышевского ощущается во многих произведениях Достоевского (в «Записках из подполья», «Преступлении и наказании», «Идиоте», «Бесах» и «Братьях Карамазовых»). В «Записках из подполья» герой сознательно примеряет на себя два литературных сюжета, слитых воедино: ситуацию человека, который занимается обучением и интеллектуальным развитием женщины и того, кто спасает падшую женщину (с многочисленными прямыми отсылками к «Что делать?»). Цитата из повести Достоевского: «О, скажите, кто это первый объявил, что человек потому только делает пакости, что не знает настоящих своих интересов; а что если б его просветить, открыть ему глаза на его настоящие, нормальные интересы, то человек тотчас же перестал бы делать пакости, тотчас же стал бы добрым и благородным. О чистое, невинное дитя! да когда же бывало, во все чтоб человек действовал только из одной своей собственной выгоды? Что же делать с миллионами фактов, свидетельствующих о том, как люди своевольно пробивали другую, трудную, нелепую, отыскивая ее чуть не в потемках. Ведь, значит, им действительно это упрямство и своеволие было приятнее всякой выгоды...» Человечество в человеке, по «подпольному человеку», — его свободная воля. Он выступает на защиту «вольного и свободного хотения». Верить в грядущее полное торжество разума значит заранее хоронить человека. К счастью, мечте рационалистов жить по одним законам разума не суждено осуществиться. Итог: материализм Чернышевского, его веру в разум человека, в грядущее торжество социализма Достоевский отвергает, будучи убежденным, что сухие «логарифмы» не в состоянии исправить человеческую натуру с ее изначальной двойственностью, «темным» началом, странным наслаждением от страдания и унижения.

В «Записках из подполья» встречаются рассуждения «подпольного человека» о хрустальном дворце. Это полемический намек на «Четвертый сон Веры Павловны» в романе «Что делать?». Там описано «чугунно-хрустальное» здание-дворец, в котором, как это представлялось и Ш. Фурье (см. его «Теорию всемирного единства»), живут люди социалистического общества. «Хрустальный дворец» — олицетворение грядущего гармонично устроенного общества, всечеловеческого счастья, основанного на законах разума. Однако герой уверен, что найдутся люди, которые по иррациональным причинам отвергнут эту всеобщую гармонию.

В «Идиоте» обитатели Павловска расценивают желание Мышкина жениться на Настасье Филипповне, которую он предпочитает Аглае Епанчиной, как поступок, совершенный «единственно из нигилизма», чтобы показать пе­ред всем светом, что «потерянная женщина в глазах его даже не­сколько выше, чем непотерянная, и что в старое разделение он не верует, а верует в один только "женский вопрос"», а в черновиках к «Идиоту» князь Мышкин думает организовать женскую артель и коммуну.