24. Н.В.Гоголь и русская литература первой половины XIX в. Гоголь как религиозный мыслитель.

Гоголь и Пушкин

20 мая 1831 года осуществилась заветная мечта Гоголя: на вечере у П. А. Плетнёва он познакомился с А. С. Пушкиным. В своём дневнике (1833-1835 годы) А. С. Пушкин пишет по поводу выхода в свет «Вечеров на хуторе»: «Как изумились мы русской книге, которая заставляла нас смеяться, мы, не смеявшиеся со времен Фонвизина...»

В 1834 году Гоголь получил должность профессора всеобщей истории в Петербургском университете. На одной из его лекций, которые в первое время он читал с большим подъёмом и увлечением, присутствовал Пушкин.

«Пушкин заставил меня взглянуть на дело курьезно, - пишет Гоголь в своей «Исповеди», - он уже давно склонял меня приняться за большое сочинение и, наконец, один раз, после того, как я ему прочел одно небольшое изображение небольшой сцены, но которая, однако, поразила его больше всего мною прежде читанного, он мне сказал: «Как с этой способностью угадывать человека и несколькими чертами выставлять его вдруг всего, как живого, с этой способностью не приняться за большое сочинение! Это просто грех!» Во время этой же беседы Пушкин дал Гоголю сюжет «Мёртвых душ». В письме от 7 октября 1835 года Гоголь докладывает Пушкину о ходе работы над «Мертвыми душами» и просит «какой-нибудь сюжет, хоть какой-нибудь смешной или несмешной, но русский чисто анекдот» для комедии. Такую тему Пушкин и дал Гоголю: это была тема «Ревизора». Именно пушкинское влияние заставляет звучать в «Ревизоре» гневную сатиру (ранее Гоголь отличался мягким юмором).

Тема «маленького человека» также унаследована Гоголем у Пушкина, однако Гоголь рассматривает «маленького человека» с совершенно иной стороны: У Гоголя ничтожный по своему социальному положению герой всегда сохраняет стремление к неожиданному возвеличиванию, тогда как «маленький человек» Пушкина смиренен.

Гоголь и романтизм

Сложно отнести Гоголя к какому-либо конкретному направлению, будь то реализм или романтизм. Несмотря на это, очевидно, что черты романтизма присутствуют во многих произведениях Гоголя, таких как «Тарас Бульба» и «Вечера на хуторе близ Диканьки».

Принято делить украинские повести Гоголя на «романтические» и «реалистические», причем «реалистические» (повесть о двух Иванах и «Старосветские помещики») считаются более зрелыми и самобытными, нежели романтические, из числа которых выделяется в этом отношении только одна — «Тарас Бульба». Романтизм Гоголя обусловлен юношеским увлечением немецкими романтиками и влиянием Пушкина. Именно романтизмом объясняется увлечение Гоголя украинским фольклором.

Гоголь и натуральная школа

Натуральная школа – условное название начального этапа развития критического реализма в русской литературе 40-х гг. 19 в. Термин "Н. ш.", впервые употребленный Ф. В. Булгариным в пренебрежительной характеристике творчества молодых последователей Н. В. Гоголя (см. газету "Северная пчела" от 26 января 1846), был утвержден в литературно-критическом обиходе В. Г. Белинским, который полемически переосмыслил его значение: "натуральное", т. е. безыскусственное, строго правдивое изображение действительности. Мысль о существовании литературной "школы" Гоголя, выражавшей движение русской литературы к реализму, Белинский развил раньше (ст. "О русской повести и повестях г. Гоголя", 1835, и др.); развёрнутая характеристика Н. ш. и её важнейших произведений содержится в его статьях "Взгляд на русскую литературу 1846 года", "Взгляд на русскую литературу 1847 года", "Ответ ''Москвитянину''" (1847).

Для Н. ш. характерно преимущественное внимание к жанрам художественной прозы ("физиологический очерк", повесть, роман). Вслед за Гоголем писатели Н. ш. подвергали сатирическому осмеянию чиновничество (например, в стихах Некрасова), изображали быт и нравы дворянства ("Записки одного молодого человека" А. И. Герцена, "Обыкновенная история" И. А. Гончарова – хотя Гончаров не был в прямом смысле представителем Н.ш., ее тенденции в тв-ве писателя реализованы лишь частично и в большей степени в начальный период), критиковали тёмные стороны городской цивилизации ("Двойник" Ф. М. Достоевского, очерки Некрасова, В. И. Даля, Я. П. Буткова и др.), с глубоким сочувствием изображали "маленького человека" ("Бедные люди" Достоевского, "Запутанное дело" М. Е. Салтыкова-Щедрина и др.). От А. С. Пушкина и М. Ю. Лермонтова Н. ш. восприняла темы "героя времени" ("Кто виноват?" Герцена, "Дневник лишнего человека" И. С. Тургенева и др.), эмансипации женщины ("Сорока-воровка" Герцена, "Полинька Сакс" А. В. Дружинина и др.).

Гоголь как религиозный мыслитель

В 1831 - 1835 годы Гоголь печатает несколько повестей, несколько теоретических набросков, - и здесь сразу определилась одна из центральных тем его художественного и мыслительного творчества - проблема эстетического начала в человеке. Гоголь здесь впервые в истории русской мысли подходит к вопросу об эстетическом аморализме, с чрезвычайной остротой ставит тему о расхождении эстетической и моральной жизни в человеке. По складу натуры своей Гоголь был чрезвычайно склонен к морализму, несколько отвлеченному и строгому, для него самого почти навязчивому. Но рядом с морализмом в нем жила горячая, всепоглощающая и страстная любовь к искусству. Сознание своеобразной аморальности эстетической сферы привело Гоголя к созданию эстетической утопии, явно неосуществимой и продиктованной потребностью доказать самому себе "полезность" искусства. Крушение этой утопии (внешне связанное с постановкой на сцене его гениальной комедии "Ревизор") глубоко потрясает Гоголя, обнажает всю шаткость и непрочность всяческого гуманизма. Это расчищает почву для религиозного перелома в Гоголе. Начинается (с 1836-го года, т.е. когда ему было 27 лет) глубокое и страстное обращение к религиозной жизни, никогда в писателе, собственно, не умолкавшей. У Гоголя постепенно начинает складываться новая концепция жизни, новое понимание культуры. Гоголь много работает в области художественного творчества, издает 1-ый том "Мертвых душ", но со все возрастающей силой углубляется в религиозную жизнь. У него возникает план издания теоретической книги, посвященной вопросам церкви и культуры, - и в 1847-ом году он издает «Выбранные места из переписки с друзьями». Книга эта, в которой новые, смелые и творческие идеи часто выражены в наивной, порой очень претенциозной форме, осталась непонятой русским обществом, вызвала непримиримую и резкую критику (самым ярким выражением которой было знаменитое письмо к нему Белинского). Гоголь крайне тяжело пережил эту неудачу; он не мог отказаться от своего религиозного мировоззрения, но сознание трагической несоединенности церкви и культуры давит на него по-прежнему с чрезвычайной силой. В припадке тяжких сомнений Гоголь сжигает 2-ой том "Мертвых душ", после чего впадает в крайне упадочное состояние и вскоре умирает. Гоголь прожил всего 43 года, но за эти годы он не только обогатил русскую литературу гениальными созданиями, но и внес в русскую жизнь тему возврата культуры к церкви, построения нового церковного мировоззрения - "православной культуры".

Еще об эволюции Гоголя как религиозного мыслителя, отзывы современников

В письмах Гоголя начала сороковых годов можно встретить намеки на событие, которое, как он потом скажет, «произвело значительный переворот в деле творчества» его. Летом 1840 года он пережил болезнь, но скорее не телесную, а душевную. Испытывая тяжелые приступы «нервического расстройства» и «болезненной тоски» и не надеясь на выздоровление, он даже написал духовное завещание. По словам С.Т. Аксакова, Гоголю были «видения», о которых он рассказывал ухаживавшему за ним в ту пору Н.П. Боткину (брату критика В.П. Боткина). Затем последовало «воскресение», «чудное исцеление», и Гоголь уверовал, что жизнь его «нужна и не будет бесполезна». Продолжение литературного труда он теперь не мыслит без предварительного обновления души: «Чище горнего снега и светлей небес должна быть душа моя, и тогда только я приду в силы начать подвиги и великое поприще, тогда только разрешится загадка моего существования» (из письма к В.А. Жуковскому, июнь 1842 года). В январе-феврале 1845 года Гоголь - в Париже у графа А.П. Толстого приступает к работе над книгой о Божественной Литургии, оставшейся незаконченной и увидевшей свет только после его смерти. Цель этого духовно-просветительского труда, как ее определил Гоголь, - «показать, в какой полноте и внутренней глубокой связи совершается наша Литургия, юношам и людям, еще начинающим, еще мало ознакомленным с ее значением».

Гоголь несколько раз бывал в Оптиной Пустыне. О своем впечатлении от первой поездки туда Гоголь спустя три недели рассказал в письме к графу А.П. Толстому: «Я заезжал на дороге в Оптинскую Пустынь и навсегда унес о ней воспоминание. Я думаю, на самой Афонской горе не лучше. Благодать видимо там присутствует. Это слышится в самом наружном служении, хотя и не можем объяснить себе, почему. Нигде я не видал таких монахов. С каждым из них, мне казалось, беседует все небесное».

Болезненным для Гоголя оказалось то, что «Выбранные места...» были враждебно встречены критикой и большинством читающей публики. П.А. Вяземский не без остроумия писал С.П. Шевыреву в марте 1847 года: «...наши критики смотрят на Гоголя, как смотрел бы барин на крепостного человека, который в доме его занимал место сказочника и потешника, и вдруг сбежал из дома и постригся в монахи». Книгу осуждали не только западники (Герцен, Грановский, Боткин, Анненков), но и люди близкие Гоголю - например, Константин и Сергей Тимофеевич Аксаковы (последний, правда, впоследствии раскаялся в своих резких высказываниях).

Апофеозом стала статья Белинского и его известное письмо к Гоголю от 15 июля н. ст. 1847 года из Зальцбрунна, в котором критик утверждал, что Гоголь изменил своему дарованию и убеждениям, что книга написана с целью попасть в наставники к сыну наследника престола; в языке книги он видел падение таланта и недвусмысленно намекал на сумасшествие Гоголя. Но главный пункт, на который нападал Белинский и который является центральным в книге, - был вопрос о религиозном будущем народа. «По-вашему, русский народ самый религиозный в мире: ложь! - писал критик. - <…> Приглядитесь пристальнее, и вы увидите, что это по натуре своей глубоко атеистический народ. В нем еще много суеверия, но нет и следа религиозности». Гоголь был потрясен несправедливостью многих упреков. Он написал большое и негодующее письмо, в котором ответил Белинскому по всем пунктам. «Что мне сказать вам на резкое замечание, будто русский мужик не склонен к религии, - писал, в частности, Гоголь, - и что, говоря о Боге, он чешет у себя другой рукой пониже спины, замечание, которое вы с такою самоуверенностью произносите, как будто век обращались с русским мужиком? Что тут говорить, когда так красноречиво говорят тысячи церквей и монастырей, покрывающих Русскую Землю. Они строятся не дарами богатых, но бедными лептами неимущих, тем самым народом, о котором вы говорите, что он с неуваженьем отзывается о Боге <...> Нет, Виссарион Григорьевич, нельзя судить о русском народе тому, кто прожил век в Петербурге, в занятьях легкими журнальными статейками...».

И.С. Тургенев, посетивший вместе с М.С. Щепкиным Гоголя в октябре 1851 года, вспоминал, что они «ехали к нему, как к необыкновенному, гениальному человеку, у которого что-то тронулось в голове... Вся Москва была о нем такого мнения». Можно сказать, что неприятие публикой «Выбранных мест...» предопределило и неудачу второго тома «Мертвых душ», который Гоголю, по-видимому, не довелось закончить.

Влад. Алексеевич Воропаев о «Выбранных местах из переписки с друзьями»

“Выбранные места из переписки с друзьями” были задуманы как цельное сочинение. Мысли Гоголя в них имеют определенную внутреннюю связь и подчинены выражению основной идеи. Идея эта просматривается уже в названиях глав, которые поражают обилием акцентов на национальном моменте: “Несколько слов о нашей Церкви и духовенстве”, “О лиризме наших поэтов”, “Нужно любить Россию”, “Страхи и ужасы России”. Речь о России идет и в тех главах, где имя ее отсутствует в заглавии. Можно сказать, что главным содержанием “Выбранных мест...” является Россия и ее духовная будущность.

Из всех русских писателей никто, кажется, так сильно, как Гоголь, не обнажил язв внутреннего мира русской души, указав и на источник их — роковую отделенность жизни общества от Церкви. Вся неправда светского существования с его устремленностью к материальным благам, страстями, мелочностью и суетой, является следствием этой отделенности. Единственную возможность духовного возрождения и процветания России Гоголь видел в воссоединении ее с Церковью.

В своей книге Гоголь выступает как государственный человек, стремящийся к наилучшему устройству страны, единственно правильной иерархии должностей в ней, при которой каждый выполняет свой долг на своем месте. Отсюда — обилие и разнообразие адресатов писем — от светской женщины до духовного пастыря, от человека искусства до государственного деятеля. Но это только внешняя сторона дела. Гоголевская апология России, утверждение ее мессианской роли в мире в конечном итоге опираются не на внешние благоустройства, международный авторитет страны или ее военную мощь (хотя и они очень важны), а на духовные начала национального характера. Здесь — вечный момент соблазна для упреков писателю в великодержавном шовинизме: Гоголь яко бы утверждает, что Россия стоит впереди других народов именно в смысле более полного воплощения христианского идеала. Но, по Гоголю, залог будущего России не в особых духовных богатствах, которыми наделен русский человек по сравнению с прочими народами, а как раз наоборот: в осознании им своего неустройства, своей духовной нищеты при своих духовных возможностях.

Все вопросы жизни — бытовые, общественные, государственные, литературные — имеют для Гоголя глубокий религиозно-нравственный смысл. Признавая и принимая существующий порядок вещей, он стремился не к преобразованию общества, но к преобразованию человека.

Книга Гоголя говорит о необходимости внутреннего переустройства каждого, которое в конечном счете должно послужить залогом переустройства и преображения всей страны. Эта мысль определяет всю художественную структуру “Выбранных мест...”.

В своей книге Гоголь сказал, чем должно быть, по его мнению, искусство. Назначение его — служить “незримой ступенью к христианству”, ибо современный человек “не в силах встретиться прямо со Христом”. По Гоголю, литература должна выполнять ту же задачу, что и сочинения духовных писателей — просвещать душу, вести ее к совершенству. В этом для него — единственное оправдание искусства.

***

Предельная искренность признаний (“...во мне заключилось собрание всех возможных гадостей, каждой понемногу, и притом в таком множестве, в каком я еще не встречал доселе ни в одном человеке”), в которых ощущалась и гордость самоуничижения, отчасти явилась причиной того, что от книги отшатнулись те, кто, казалось бы, разделяли убеждения Гоголя. По словам П.Я. Чаадаева, Гоголь “слишком откровенен, откровенен иногда даже до цинизма”. Личность автора была еще более обнажена вмешательством цензуры. “Все должностные и чиновные лица, для которых были писаны лучшие статьи, — сетовал Гоголь, — исчезнули вместе с статьями из вида читателей; остался один я, точно как будто бы я издал мою книгу именно затем, чтоб выставить самого себя на всеобщее позорище”.

И все же Гоголь оставался Гоголем, и общество, по его мнению, обязано было принять его исповедь как исповедь писателя, автора “Мертвых душ”, а не частного человека. “В ответ же тем, — говорил он, — которые попрекают мне, зачем я выставил свою внутреннюю клеть, могу сказать то, что все-таки я еще не монах, а писатель. Я поступил в этом случае так, как все те писатели, которые говорили, что было на душе”.

Современники упрекали Гоголя в том, что он пренебрег своим творческим даром. “Главное справедливое обвинение против тебя следующее, — писал Гоголю Шевырев в марте 1847 года, — зачем ты оставил искусство и отказался от всего прежнего? зачем ты пренебрег даром Божиим?” Так же как и Белинский, Шевырев призывал Гоголя вернуться к художнической деятельности. “Я не могу понять, — отвечал Гоголь, — отчего поселилась эта нелепая мысль об отречении моем от своего таланта и от искусства, тогда как из моей же книги можно бы, кажется, увидеть <...> какие страдания я должен был выносить из любви к искусству <...> Что ж делать, если душа стала предметом моего искусства, виноват ли я в этом? Что же делать, если заставлен я многими особенными событиями моей жизни взглянуть строже на искусство? Кто ж тут виноват? Виноват Тот, без воли Которого не совершается ни одно событие”.

Один из упреков, который был предъявлен Гоголю после выхода книги, — это упрек в падении художественного дарования. Так, Белинский в своем “Письме к Гоголю” в запальчивости утверждал: “Какая это великая истина, что, когда человек весь отдается лжи, его оставляют ум и талант!” Как ни удивительно, но это в высшей степени пристрастное суждение за полтораста лет никто не попытался опровергнуть. Достаточно просто непредубежденно вслушаться в музыку гоголевского текста, чтобы понять полную несправедливость этих упреков. Перечитайте последние три страницы “Светлого Воскресенья”: в этом шедевре прозы сначала звучат редкие, глухие удары великопостного колокола, которые в конце постепенно сменяются ликующим пасхальным благовестом.

Отец Матвей, по-видимому, был одним из немногих, кто понимав смысл предсмертной трагедии Гоголя. “С ним повторилось обыкновенно” явление нашей русской жизни, — говорил он. — Наша русская жизнь не мало имеет примеров того, что сильные натуры, наскучивши суетой мирской или находя себя неспособными к прежней широкой деятельности покидали все и уходили в монастырь искать внутреннего умиротворения и очищения <...> Так было и с Гоголем. Он прежде говорил, что ему “нужен душевный монастырь”, а пред смертию он еще сильнее по желал его”

Лев Толстой, поначалу резко не принявший “Переписку”, впоследствии говорил по ее поводу: “Я всеми силами стараюсь как новость сказать то, что сказал Гоголь”, — а самого Гоголя назвал “нашим Паскалем”.

К. Мочульский в книге “Духовный путь Гоголя” (1934) писал: “В нравственной области Гоголь был гениально одарен; ему было суждено круто повернуть всю русскую литературу от эстетики к религии, сдвинуть ее с пути Пушкина на путь Достоевского”. В этих словах много правды, хотя, наверное, перелом в русской литературе был не столь резок. В том же Пушкине, особенно зрелом Пушкине 1830-х годов, нельзя не заметить начал будущей русской литературы, что, кстати сказать, хорошо сознавал и Гоголь, называя поэта “нашим первоапостолом”.