87. Творчество ю.В. Трифонова и феномен «прозы сорокалетних». Проза в.С. Маканина.

Материалы: статьи, семинары и лекции Ничипорова, работа Аннинского, учебник Лейдермана и Липовецкого «Современная русская литература - 1950-1990-е годы».

Семинар Ничипорова:

Наум Лейдерман и Марк Липовецкий выдвинули гипотезу о постреализме в связи с Трифоновым и «прозой сорокалетних». В этих произведениях возникает особое отношение к быту, он становится экзистенциальным явлением, в центр выдвигается частная жизнь. То, что Маканин выразил в заглавии своей повести «Гражданин Убегающий», имеет экзистенциальный смысл (бегство). Постреализм — новая парадигма художественности, в основе которой лежит принцип относительности, диалогического постижения непрерывно меняющегося мира и открытости автора по отношению к нему. В основе пострелизма лежит новая релятивная эстетика (М. Бахтин).

По поводу «прозы сорокалетних» была дискуссия в критике. Осуждали за сугубо житейские (семейные и т.п) конфликты. Поколение Маканина считало Трифонова своим учителем.

Юрий Валентинович Трифонов (1925 — 1981):

Ещё в школе Трифонов заинтересовался литературой. Был редактором классных газет, сочинял стихи и рассказы. Весной-осенью 1945 года редактировал заводскую газету. В 1944—1949 годах учился в Литературном институте имени А. М. Горького. Все годы учёбы печатал рассказы в газете «Московский комсомолец». Дипломная работа Трифонова – написанная в манере традиционного соцреализма повесть «Студенты» (1950), опубликованная в журнале «Новый мир», была посвящена молодому послевоенному поколению. Эта дебютная книга принесла Трифонову большой успех. В дальнейшем писатель отзывался о «Студентах» довольно холодно.

Большую худ. ценность представляеют московские повести Трифонова: «Обмен», «Предварительные итоги», «Долгое прощание», «Другая жизнь», «Дом на набережной» (1970—1976). Их герои - интеллигенция (в социальном плане, но не всегда в нравственном). В «Обмене» дед героя (Дмитриева) старый революционер оказывается тем, кто мог бы что-то противопоставить погружению в жизненное болото.«Предварительные итоги» - повесть вся от 1-го лица (герой — переводчик третьестепенных поэтов). Постепенно рушится семья, все отношения. «Долгое прощание»: разрушение семьи актрисы и человека, непрофессиональное занимающегося историей. Гриша становится успешным сценаристом, н понимает, что «счастлив был раньше». «Другая жизнь»: герой — профессиональный историк. Для него его заметки принципиально важны. Его жена (химик) не понимает этого при жизни мужа, хотя и любит его. Коллеги тоже его не понимают. Он умирает в 42 года от сердечного приступа. Нужно постичь «другую жизнь». «Дом на набережной»: здесь господствует излюбленное Трифоновым повествование - голос автора, который как бы вплетается во внутренний монолог героя. Пр-ние строится как воспоминания Глебова (гл. героя). Глебов - тип человека "никакого", всеугодного, легко перестраивающегося по первым же сигналам, идущим от времени. Автор показывает, как, матерея, этот психологический тип постепенно вырастает в тип социальный, в фигуру "совестливого" прислужника любого зла в любую историч. пору.

В 1973 году вышел роман о народовольцах «Нетерпение», в 1978 году - роман «Старик». Роман «Старик»: герой — старый революционер (участник Гражданской войны) и историк. Все линии романа связаны одним общим мотивом - мотивом «недочувствия». Павел Евграфович Летунов, подошедший к краю своей жизни, горько переживает "недочувствие" к своему старческому одиночеству со стороны собственных детей, занятых всякой чепуховиной, вроде тяжбы по поводу какой-то дачной халупы. «Недочувствие» стало знамением времени.

Мотив слитности всего со всем во времени вышел на первый план в позднем творчестве Трифонова, и прежде всего в его цикле рассказов «Опрокинутый дом» и романе «Время и место» (1980). Т. приходит к выводу: никакой Большой Истории не существует, Большая История - это концепт, в сущности, обесценивающий то, что составляет суть человеческой жизни - мелкие хлопоты, заботы, беготню. Вместо этого он пришел к пониманию того, что все, что потом вносится в реестр Большой Истории, на самом деле вызревает внутри быта. При этом быт трудно поддается систематизации, он в принципе хаотичен. Быт становится у Т. универсальной формой экзистенции. Во «Времени и месте» мотив "недочувствия", диктовавший художественную логику как «московских повестей», так и «Старика», переходит в императивное требование: «нужно дочерпывать последнее, доходить до дна». Но тот образ мира, который возникает в пр-нии, дает буквально зрительное впечатление принципиальной невозможности дочерпать до конца. Человек в этой ситуации неминуемо обречен на неудачу, он фигура трагическая по определению (мучается осознанием того, что живет в «недознании»). Такова плата за стремление быть личностью.

Подробнее о повести «Обмен» (1969), немного о повестях «Предварительные итоги» и «Другая жизнь».

«Обмен». Суть конфликта в столкновении двух систем ценностей, духовных и бытовых. Виктору Дмитриеву, чью мать постигла смертельная болезнь (рак), советуют как можно быстрее произвести квартирный обмен, чтоб не потерять материну жилплощадь. С одной стороны, надо думать о будущем своей дочки (прагматика быта), с другой - смертельная болезнь матери (трагедия неминуемого ухода того, кому ты обязан жизнью). Сюжет "Обмена" выстраивается из цепи событий, каждое из которых представляет собою самостоятельную новеллу. Первая, "завязочная", новелла - Лена, которая терпеть не может свою свекровь, уговаривает Виктора Дмитриева съехаться с матерью ради жилплощади. Вторая новелла - это метания Дмитриева, который мучается угрызениями совести и в то же время обдумывает варианты обмена; здесь появляется Таня - женщина, которая любит Дмитриева, готова ради него на все, она предстает одной из первых жертв его компромиссов. Третья новелла - это родословная Виктора Дмитриева. Четвертая новелла - это история противостояния двух семейных кланов: потомственных интеллигентов Дмитриевых и Лукьяновых, из породы "умеющих жить"; здесь в череде историй мелких семейных междоусобиц есть "тягомотная история" с Левкой Бубриком, старым другом еще со школьных лет, которого Лукьяновы пристраивали на работу в какой-то институт ГИНЕГА, а в итоге на это место пристроили Дмитриева. И, наконец, пятая новелла - мучительный диалог Дмитриева и его сестры Лоры о том, куда девать больную мать, тем более неуместный, что она умирает за стенкой, рядом, и здесь Ксения Федоровна (мать Дмитриева) констатирует, что он дошел уже до полной утраты нравственных принципов: «Ты уже обменялся, Витя. Обмен произошел».

Вся эта цепь новелл демонстрирует процесс "олукьянивания" Виктора Дмитриева: его невольных, вынужденных отступлений от совести, этапы погружения все ниже и ниже по лестнице моральных компромиссов. Но вот что показательно - в эту цепь новелл, сосредоточенных на современной текущей, бытовой возне вокруг квадратных метров, врезается как раз посередине новелла - ретроспекция о роде Дмитриевых, и из череды историй клановых стычек, в которых и Дмитриевы с их интеллигентским высокомерием, и Лукьяновы с их этической неразборчивостью выглядят одинаково неприглядно, выделяются "истории с дедом". Деду Дмитриева, Федору Николаевичу, 79 лет, он старый юрист, в молодости занимался революционными делами, "сидел в крепости, ссылался, бежал за границу, работал в Швейцарии, в Бельгии", видимо, прошел через ГУЛАГ. Истории с дедом, который умер за четыре года до описываемых событий, приходят на память Виктору по контрасту с тем, что вокруг него и с ним происходит, - он, которого сейчас настойчиво подвергают "олукьяниванию", вспоминает, что "старик был чужд всякого лукьяноподобия, просто не понимал многих вещей". Он, например, не понимал, почему немолодому рабочему, который пришел им перетягивать кушетку, Елена, молодая жена Дмитриева, и теща дружно говорят "ты": "Что это значит, - спрашивает старик. - Это так теперь принято?" Он затеял "смешной и невыносимый по нудности разговор с Дмитриевым и Леной", когда они, веселясь, рассказали, что дали продавцу в магазине пятьдесят рублей, чтобы тот отложил радиоприемник. В современном интерьере, где главное - уметь жить, расталкивая локтями ближних и дальних, где проблема жилплощади важнее смертельной болезни матери, такие старики, как Федор Николаевич Дмитриев, остаются непонятыми. Но именно контраст между "непонимающим" старым революционером и "понимающими" обывателями становится в повести "Обмен" способом эстетического суда автора. Не случайно самую точную характеристику Дмитриеву дает он, дед: "Мы с Ксеней ожидали, что из тебя получится что-то другое. Ничего страшного, разумеется, не произошло. Ты человек не скверный. Но и не удивительный". Дед увидел главное в процессе "олукьянивания" - он протекает как-то незаметно, вроде бы помимо воли человека, через вялое сопротивление, не без скребущих душу кошек, с массой самооправданий, вообще-то небезосновательных, но никак не меняющих отрицательного вектора движения души.

В своих следующих повестях - "Предварительные итоги" (1970), "Долгое прощание" (1971) - Трифонов, в сущности, продолжает исследование процесса погружения людей в болото повседневности и одновременно понижения планки нравственности.

Постепенно в повестях Трифонова по мере погружения в глубины души человека, проходящего испытание бытом, расширяется зона рефлексии героя. Рефлексия Виктора Дмитриева в "Обмене" была еще несколько отстранена, там была очень сильна зона сознания безличного повествователя, который как бы изнутри комментировал скрытое сознание героя. Значительно непосредственнее рефлексия в повести «Предварительные итоги», где весь повествовательный дискурс представляет собой внутренний монолог главного героя. Здесь, в отличие от "Обмена", процесс "олукьянивания" героя представлен в самом потоке его сознания. Трифонов все большую смысловую нагрузку возлагает не на сюжет как цепь событий, а на сам процесс внутренней речи.

Повесть «Другая жизнь» (1975) свидетельствовала о том, что писатель вступил в новую фазу творческого развития. Поначалу может показаться, что здесь он разрабатывает ту же жизненную материю, что и в "Обмене": непонимание двух людей, мужа и жены, их брак - стычка двух кланов, двух моделей отношения к жизни. Ольга Васильевна из мира людей достаточно меркантильных и прагматичных, за спиной Сергея Троицкого стоит мать, женщина с принципами. Но в "Другой жизни" Трифонов на первый план выдвигает коллизию несовместимости людей, даже любящих друг друга. Он обнаруживает, что непонимание носит онтологический характер: причиной несовместимости двух людей является их разное отношение к самому существованию, разное понимание сущности человеческой жизни.

Статья Ничипорова:

Повседневные быт и бытие как многосложное переплетение сокровенно-личностного, семейного и общественно-исторического планов. Типология характеров, обстоятельств, конфликтных ситуаций нацелена на исследование кризисных сторон современного сознания, истоков и путей преодоления возрастающей фиктивности семейного и общественного диалога, расширяющейся зоны отчуждения личности от царящей в семейной и социальной среде неправды. Синтезируя различные временные пласты, речевые потоки автора и персонажей, приоткрывая символическую многомерность в повторяющихся бытовых ситуациях, Трифонов в повседневной сфере существования своих героев прозревал действие надвременных, требующих духовного осмысления бытийных закономерностей.

Владимир Семенович Маканин (род. 1937):

Входит в литературу в 1970-е. Тогда он написал несколько повестей-портретов, практически не замеченных критикой ("Безотцовщина", "На первом дыхании", "Валечка Чекина", "Старые книги", "Погоня", "Повесть о старом поселке" и некоторые другие). Возможно, в литературном процессе эти повести не сыграли большой роли, но для эволюции Маканина они были существенны. В этих повестях он наблюдал за тем, как активный характер молодого человека, разбуженного "оттепелью", приспосабливает свою невостребованную энергию к новому социальному климату - как из романтиков формируются люди практического действия, живущие интересами одной минуты, для которых вопрос прописки, обмена или карьеры становится способом осуществить свою личность, свою свободу. В сущности, его герои были сродни Лукьяновым Трифонова, но Маканин ни в коем случае не осуждал своих прагматиков, а даже в какой-то мере любовался ими. Они убеждали его в том, что для осуществления свободы нет высоких или низких материй: в этих повестях он исследовал поиски свободы внутри "мебельного времени", в тайных махинациях, аферах "черного рынка", остапо-бендеровских комбинациях, донжуанских рейдах, карьерных гамбитах.

Именно дискуссия о "сорокалетних" сделала имя Маканина известным широкой публике. Но маканинская проза к рубежу 1970 - 1980-х годов серьезно трансформировалась. Именно в это время сложилось ядро новой поэтики Маканина. С произведений, написанных на рубеже 1970 - 1980-х (с рассказов "Ключарев и Алимушкин", "Река с быстрым течением", "Антилидер", "Человек свиты", "Гражданин убегающий", повестей "Отдушина" и "Предтеча", романа "Голоса") проза Маканина приобретает отчетливое философское, а именно экзистенциалистское звучание.

В рассказах и повестях конца 1970 - начала 1980-х гг. центральной маканинской метафорой отчуждения личности становится "самотечность жизни" (выражение, впервые прозвучавшее в "Повести о Старом Поселке"). "Самотечность жизни" - это хаотическая логика повседневности, "сумасшествие буден", когда человек уже не контролирует свою жизнь, а превращается в щепку в безличном потоке бытовых сцеплений, обязанностей, ритуалов, автоматических действий. "Самотечность" противоположна свободе, она стирает различия между личностями, уравнивая их в единстве функций. "Самотечность" - это и метафора безвременья, тотального социального разочарования и "примирения" с уродливой действительностью "застоя". По М., главное орудие "самотечности" - стереотип, воплощающий некую отчужденную логику общепризнанного и несомненного. Герои М. обнаруживают свою зависимость от "самотечности", когда в силу каких-то обстоятельств попадали в "конфузную", нестереотипную ситуацию - выпадали из потока.

Так, Митя Родионцев из рассказа "Человек свиты" (1982), маленький чиновник, адъютант при большом начальнике, чувствует безмерную трагедию, потерю смысла всей жизни в тот момент, когда его отставили от свиты. Не сразу он понимает, что его просто выкинули, как вещь, не за какие-то личные проступки или прегрешения, а просто так, по внешней изношенности - "как ненужный старый шарф или старую перчатку". Переживая эту внутреннюю драму (а Маканин не опускается до иронии над своим "маленьким человеком"), Родионцев отдаляется от власти самотечности, начинает понимать ее обесчеловечивающую силу и постепенно приходит к ощущению свободы как ценности.

Но Маканин одновременно показывает, что инстинкт свободы недостаточное орудие против "самотечности". В рассказе "Гражданин убегающий" (1984), повести "Предтеча" (1982) он рисует характеры профессионального первопроходца Костюкова, знахаря Якушкина - людей, живущих вопреки заведенному порядку вещей. Однако обнаруживается, что их существование очень быстро обрастает своей "самотечностью" - другими, нестандартными, но ритуалами и автоматизмом. И точно так же, как и "человек свиты", "убегающие" персонажи понимают, что они не властны над своей собственной жизнью и что убежать от самотечности можно только в смерть.

Глубинная неудовлетворенность "самотечностью" и трагическое неумение преодолеть ее власть наиболее глубоко исследованы в одном из лучших рассказов Маканина - "Антилидере" (1983). В одном и том же человеке, слесаре-сантехнике Толике Куренкове, сочетаются послушное следование заведенному порядку вещей ("человек он был смирный и терпеливый") и неуправляемое бунтарство, направленное обязательно на какого-нибудь удачника, любимца публики, мелкого пахана. Против чего бунтует Толик? Против логики "самотечности" - одних почему-то возвышающей, хотя они ничем не лучше, а чаще хуже других. Причем Толику для себя ничего не надо, он вполне доволен своей жизнью, своей работой, друзьями ("Куренков вовсе не самолюбивый и не обидчивый"). Его бунтарство носит метафизический и иррациональный характер: он бунтует против несправедливости судьбы, пытаясь исправить ее доступными ему средствами - дракой. Показательно, что симптомы приближающегося бунта описаны Ма-каниным как чисто физиологический процесс - у Толика жжет в животе, темнеет лицо, съеживается тело. Он сам боится своих порывов, пытается их как-то сдержать, но безуспешно. В конце концов, после одной из драк Толик со стоическим спокойствием идет навстречу собственной гибели. Он и здесь остается самим собой. Начатый как анекдот, рассказ заканчивается как высокая трагедия.

Порыв "антилидера" внутренне оправдан, но и разрушителен, потому что замешан на инстинкте, не осмыслен самим Куренковым, не обдуман. Однако, по Маканину, свобода от "самотечности" может быть достигнута именно ценой сознательного погружения в бессознательное, путем поиска корней своего "Я" в глубине прапамяти, в том, что он называет "голосами". Эти голоса прямо противоположны стереотипам. Стереотипы вечны, т.к. безличны, голоса же недолговечны, т.к. воплощают неповторимо личный, и потому уникальный, способ контакта с бытием. Человек Маканина стремится услышать подтверждение подлинности и незаменимости своего существования. Это для него так важно именно потому, что "самотечность" лишает жизнь индивидуального смысла. Начиная с "Голосов", Маканин накапливает в своей прозе ситуации, позволяющие человеку пробиться к "голосам" сквозь корку "самотечности". Окликание "голосов" может быть только результатом напряженного интеллектуального труда. Через всю его прозу проходит образ счастливого "дурачка", юродивого, слабоумного - в "Голосах", "Отставшем", "Где сходилось небо с холмами", "Сюжете усреднения", "Лазе", "Андеграунде" - он счастлив, потому что живет в полном согласии со своими "голосами". Это они наделяют "дурачка" способностью чувствовать то, что безуспешно ищут другие. Но этот вариант недоступен для центрального героя Маканина - точнее, он лишен смысла: "голоса" нужны как опора для индивидуального само-сознания, которого лишен счастливый "дурачок".

Сложно и интересно поиск своего "Я" разрешается в повести "Где сходилось небо с холмами" (1984). В центре повествования композитор Башилов, мучающийся виной перед своим родным Аварийным поселком - ему кажется, что он высосал "поселковый мелос", использовав душу народного хора в своей музыке. На самом деле, по Маканину, Башилов сохранил коллективную пра-память в своем индивидуальном творчестве, в то время как сам поселок утратил связь с "голосами", полностью поглощенный "самотечностью".

Однако в начале 1990-х годов экзистенциальный миф Маканина претерпел существенные изменения. Наиболее ярко они проявились в повести "Лаз" (1991). Что же изменилось? Исчезла "самотечность" жизни. Она рухнула, а точнее, ушла в сытую повседневность. Теперь реальное, наземное, течение жизни целиком определяется инстинктами, материализованными архетипами коллективного-бессознательного. Бессознательное выходит на поверхность и оказывается еще более беспощадным к индивидуальному, чем "самотечность". Прежде маканинский герой полагал, что свобода есть главное условие осмысленного существования. Теперь он убеждается в том, что только ответственность (тягостная, мучительная, безысходная) наполняет жизнь смыслом. Однако в следующих после "Лаза" повестях лава бессознательного довольно быстро остывает, порождая новую пугающую "самотечность жизни". Особенно показателен в этом плане рассказ "Кавказский пленный" (1994). Война ярчайшее воплощение социального хаоса - показана Маканиным как бесконечная рутина. "Самотечности" в этом рассказе противпостоит мотив красоты.

Своеобразным обобщением маканинской прозы 1990-х годов стал роман "Андеграунд, или Герой нашего времени" (1998). Андеграунд же, по Маканину, - "подсознание общества. И мнение андеграунда так или иначе сосредоточено. Так или иначе оно значит. Влияет. Даже если никогда (даже проговорками) не выходит на белый свет". Этот роман подтверждает плодотворность маканинского метода, основанного на конфликтном диалоге между "голосами" и "самотечностью", нацеленного на поиск экзистенциальных компромиссов между интеллектом, самосознанием и архетипами бессознательного.

Лекции:

Герои Маканина – люди безвременья. Опору ищут в собственной психологии.

В реальности маканинских повестей и рассказов появляется новое в статусе героев: происходит их десоциализация, они могут менять место за местом, выпадать из социальных связей. Мотив выпадения человека из своей социальной ниши – сквозной.

Семинар Ничипорова:

Центральная тема зрелого Маканина: драматическое противоборство идивидуального и роевого, хорового начал в душе человека. 70-80 е центральная маканинская метафора — самотечность жизни: хаотическая логика повседневности. По Маканину свобода от самотечности в погружении в бессознательное.Трифонов идет не от социального, а от частной жизни, отсюда внимание к семейной жизни, к индивидуальным научным поискам ( в «Другой жизни»). Для соцреализма внимание к частной жизни не было характерно. Пока эта гипотеза Лейдермана не признана.

Аннинский Л. «Структура лабиринта»:

Владимир Маканин и литература «серединного» человека. Маканин — писатель поселка, физиолог этого бытия. Излюбленный герой: заурядный, средний, среднестатистический инженер. Серединный. Это человек обстановки. При всей энергии — бесперебойно функционирующий маканинский герой все время чувствует, что его удачи или неудачи зависят не от его действий, а от меняющейся общей ситуации, которую он не контролирует. Успехи обрушиваются на него так же непонятно, как беды. усредненный, беспочвенный человек, живущий как бы в невесомости. Привычный, безропотно отдается потоку. Человек сильный может вывернуться со своей силой в какой-то чудовищный парадокс. Антилидер — может быть, емкий из этих символов отрицательной активности. Серединный человек разрывается от загнанных внутрь, смиренных в нем сил.

Маканин не открыл тип серединного человека в нашей литературе, но осознал как ключевой.