5. Издательская деятельность «Вестника Европы» в 1802-1803 гг.

6. История государства Российского (1804-1829). «История» явилась безусловно самым примечательным, общественно значимым событием литературной жизни этих лет и крупнейшим достижением русской допушкинской прозы, будучи повествованием не только собственно историческим, но в то же время художественным и публицистическим.

Карамзин писал свою «Историю» до конца жизни, но не успел её закончить. Текст рукописи 12 тома обрывается на главе «Междоцарствие 1611—1612». Первые восемь томов были напечатаны в 1816—1817 годах и поступили в продажу в феврале 1818 года. Огромный для того времени трехтысячный тираж разошёлся быстрее, чем за месяц, и потребовалось второе издание, которое было осуществлено в 1818—1819 годах И. В. Слёниным. В 1821 году был издан новый, девятый том, а в 1824 году следующие два. 

Карамзин-историк открыл современникам глаза на величие и драматизм исторического прошлого России. Карамзин — художник и публицист нашел краски для выражения гражданской скорби и патриотической гордости, которые должно вызывать это прошлое у русского читателя. Вот почему «История» Карамзина, несмотря на ее монархическую концепцию, оказала огромное воздействие на творчество декабристов, предвосхитив некоторые существенные черты стиля гражданского романтизма. Его фундаментальный исторический труд был задуман, написан и встречен современниками как произведение остро современное и злободневное.

В историческом прошлом Карамзин ищет ответ на самый животрепещущий политический вопрос современности: в какой форме правления нуждается Россия? И, оставаясь «в душе республиканцем», приходит к выводу: в монархическом. И это главный урок, который Карамзин извлек из «прошедшего». Он обращен, однако, не только к «народу», фактически — общественному мнению, но не менее того и к государю, к царствующему Александру I, и призван убедить царя в страшном и нетерпимом зле неограниченного «самовластья», превращающего монарха из «отца» своих подданных, каким он должен быть по идее, в ненавистного «тирана» и преступника.

КРАТКИЕ ПЕРЕСКАЗЫ. ПОВЕСТИ.

МАРФА-ПОСАДНИЦА, ИЛИ ПОКОРЕНИЕ Новагорода. Историческая повесть. 1802.

Вот один из самых важнейших случаев российской истории: мудрый Иоанн III должен был для славы и силы отечества присоединить область Новгородскую к своей державе: хвала ему! Однако ж и новгородцы сражались за древние свои уставы и права, данные им отчасти самими великими князьями, например, Ярославом, утвердителем их вольности. Они поступили безрассудно: им должно было предвидеть, что сопротивление обратится в гибель Новгороду, и благоразумие требовало от них добровольной жертвы...

Звук вечевого колокола позвал всех граждан на Великую площадь. Против древнего дома Ярославова уже собрались посадники с золотыми медалями на груди, тысяцкие с высокими жезлами, бояре со знамёнами, старосты всех пяти концов новгородских с серебряными секирами. Но ещё никого не видно на месте лобном, или Вадимовом, где возвышался мраморный образ сего витязя. Народ криком своим заглушает звон колоколаи требует открытия веча. Делинский, именитый горожанин, восходит на железные ступени, смиренно кланяется народу и говорит, что князь Московский прислал боярина, который всенародно объявит Иоанновы требования. Это князь Холмский, правая рука Иоанна в воинских предприятиях, око его в делах государственных.

«Граждане новгородские! — вещает он. — Князь Московский и всея России говорит с вами — внимайте! Народы дикие любят независимость, народы мудрые любят порядок, а нет порядка без власти самодержавной.

Граждане новгородские! В стенах ваших родилось, утвердилось, прославилось самодержавие земли русской. Здесь великодушный Рюрик творил суд и правду, под державною рукою варяжского героя новгородцы сделались ужасом и завистью других народов...

Потомство неблагодарное! Внимай справедливым укоризнам! Новгородцы, быв всегда старшими сынами России, вдруг отделились от братий своих. И в какие времена?! Подобно тучам насекомых, явились варвары бесчисленные, пришельцы от стран никому не известных. Храбрые славяне сражаются и гибнут, земля русская обагряется кровью русских, города и села пылают, гремят цепи на девах и старцах. Что ж делают новгородцы! Как древнее племя славянское могло забыть кровь свою?.. Корыстолюбие, корыстолюбие ослепило вас! Русские гибнут, новгородцы богатеют. В Москву, в Киев, во Владимир привозят трупы христианских витязей, убиенных неверными, с плачем и воплем народ встречает их; Новгород же радуется иностранным гостям и чужеземным товарам! Русские считают язвы, новгородцы — златые монеты. О стыд! Потомки славян ценят златом права властителей! Но властители, привыкшие к выгодам торговли, торгуют и благом народа! Князю Московскому известны их дружественные тайные связи с Литвой и Польшей. И скоро с лобного места надменный поляк скажет вам: „Вы — рабы мои! “.

Народ и граждане! Князь Московский, понимая, что разделение государства было причиною бед его, соединил все княжества под своею державою и не остановится, доколе не сокрушит иноземное иго. Такому ли государю не славно повиноваться? Или — внимайте его последнему слову! — храброе воинство, готовое сокрушить татар, явится глазам вашим и усмирит мятежников!.. Мир или война? Ответствуйте!».

Боярин Иоаннов надел шлем и сошёл с лобного места, В наступившем молчании вдруг раздались восклицания: «Марфа! Марфа!». Тихо и величаво она всходит на железные ступени, осматривает бесчисленное собрание граждан и безмолвствует. Скорбь и величие на лице её. Но вот огонь вдохновения блеснул в горестном взоре её: «Жена дерзает говорить на вече, но я родилась в стане воинском; отец и супруг мой погибли, сражаясь за Новгород. Вот право моё быть защитницей вольности! Оно куплено ценою моего счастия...».

«Говори, славная дочь Новгорода!» — воскликнул народ единогласно. «Князь Московский, — вещала Марфа, — укоряет тебя, Новгород, самым твоим благополучием. И правда, цветут области новгородские. Возвращаясь в страну свою, чужеземные купцы говорят: «Мы видели Новгород, и ничего подобного ему не видели!».

Так мы счастливы — и виновны. Конечно, Русь бедствует — её земля обагрена кровью, веси и грады опустели <…> Мы виновны, что дерзнули не участвовать в междоусобиях князей, дерзнули спасти имя русское, не принять оков татарских. Свирепый Батый устремился растерзать Новгород, но отцы наши острили мечи свои без робости, ибо знали, что умрут, а не будут рабами!

Иоанн желает повелевать великим градом: неудивительно! Он собственными глазами видел славу и богатство его. Да будет велик Иоанн, но да будет велик и Новгород! Да славится князь Московский истреблением врагов христианства, а не друзей и братьев земли русской! Когда он сокрушит врага, мы скажем ему: «Иоанн! Ты возвратил земле русской честь и свободу, которых мы никогда не теряли».

Новгородцы! Небеса правосудны и ввергают в рабство одни порочные народы. Но если Иоанн говорит истину и гнусное корыстолюбие овладело душами нашими, если мы любим сокровища и негу более добродетели и славы, то скоро ударит последний час нашей вольницы. А с утратой свободы иссохнет и самый источник богатства. Померкнет слава твоя, град великий, и любопытный странник, озирая печальные развалины, в горестной задумчивости скажет: «Здесь был Новгород!».

Страшный вопль народа не дал говорить посаднице: «Нет! Нет! Мы все умрём за отечество! Война, война Иоанну!».

Посол московский желает говорить ещё, требует внимания. Напрасно. Тогда он извлекает меч и, возвышая голос, с душевной скорбью произносит: «Да будет война!».

Посол удаляется, во всех концах города загремел грозный набат в знак объявления войны, а Марфа поспешила к своему деду, благочестивому Феодосию. Семьдесят лет служил он отечеству мечом, а потом удалился от мира в густоту дремучего леса.

Старец выслушивает Марфу, он предвидит бедствия. «Чтобы не укорять себя в будущем, — горячо возражает ему Марфа, — надо благоразумно действовать в настоящем, избирать лучшее и спокойно ожидать следствий...».

Марфа привела с собой юного витязя Мирослава. Она решает доверить войско храброму юноше. «Он — сирота в мире, а Бог любит сирых!». Отшельник благословляет юношу на брань. На следующее утро красноречие Марфы убеждает вече, и Мирослав утверждён вождём.

Предвидя трагический поворот событий, посадница выдаёт свою дочь Ксению за Мирослава, сам епископ совершает венчание в Софийском соборе. Впервые за долгие годы дом Борецких посетила радость. Растроганная Марфа рассказывает новобрачным, какой кроткой и нежной супругой была она, всё своё счастье полагая в семье. Совсем не похожей на теперешнюю посадницу. Что же переменило её? Любовь! После смерти супруга, который «жил и дышал отечеством», она не могла уже оставаться безучастной свидетельницей событий. Перед гибелью муж взял с неё клятву быть защитницей новгородской вольности.

На другой день Новгород не только готовился к битве, но и успел отпраздновать свадьбу. Борецкие угощали народ. «В сей день новгородцы составляли одно семейство, а Марфа была его матерью».

Прибывает гонец — Псков отказался поддержать новгородцев. Брошенный союзниками, Новгород ещё ревностнее вооружается. Пришло известие, что Иоанн уже спешит к великому граду с отборным войском. Полки новгородские выстроились и выступили ему навстречу. Марфа напутствует войско.

Тишина поселилась в великом граде, только храмы отворены с утра до полуночи, священники не снимают риз, свечи не угасают перед образами, все преклоняют колена, не умолкает молебное пение.

Наступил день решительной битвы, и долго не приходило никакого известия. Наконец показалось облачко пыли. С высокого лобного места Марфа следит за ним и не говорит ни слова. Потом вдруг, закрыв глаза, громко произносит: «Мирослав убит! Иоанн — победитель!».

На колеснице, накрытой знамёнами, привозят тело Мирослава. Израненные воины повествуют о жестокой сече. Бывалые ратники признаются, что не видали такого кровопролития: «Грудь русская была против груди русской, и витязи с обеих сторон хотели доказать, что они славяне. Взаимная злоба братий есть самая ужасная!».

«Убиты ли сыны мои?» — спросила Марфа с нетерпением. «Оба», — ответили ей. «Хвала небу! — сказала посадница — Может быть, граждане сожалеют, что не упали на колена перед Иоанном?.. Пусть говорят враги мои, и, если они докажут, что любовь к свободе есть преступление для гражданки вольного отечества, я с радостью кладу голову свою на плаху. Пошлите её Иоанну и смело требуйте его милости!» — «Нет, нет! — восклицает народ в живейшем усердии. — Мы хотим умереть с тобою». И снова закипают жаркие битвы. Не одолев новгородцев в открытом бою, Иоанн переходит к длительной осаде. Отрезанный от житниц Новгород переживает нужду, наступает голод. Всё слышнее голоса противников Марфы. Наконец в отчаянной схватке гибнут последние защитники вольности. Старец Феодосий, покинувший в годину бед молитвенный затвор и снова избранный посадником, вручает Иоанну ключи от города.

Князь Московский въезжает в город, он прощает всех, для примирения сторон ему нужна одна только жертва. Гордая Марфа восходит на эшафот и обращается к народу с последним словом: «Подданные Иоанна! — восклицает она — Умираю гражданкою новгородскою!..».

С древней башни снимают вечевой колокол и отвозят в Москву. 

ЧУВСТВИТЕЛЬНЫЙ И ХОЛОДНЫЙ. ДВА ХАРАКТЕРА. 1803.

Некоторые доказывали, что воспитание не только развивает, но и создаёт характер человека вместе с особенным умом и талантами; что Александр Македонский в иных обстоятельствах стал бы миролюбивым брамином, Эвклид — автором чувствительных романов, Аттила — нежным пастушком, а Пётр Великий — обыкновенным человеком! Нет! Одна природа творит и даёт; воспитание только образует.

Равнодушные люди во всём благоразумнее, они менее делают бед и реже расстраивают гармонию общества; но только чувствительные приносят великие жертвы добродетели, удивляют свет великими делами. Лишь они блистают талантами воображения и творческого ума: поэзия и красноречие — их дарование. Холодные люди могут быть только математиками, географами, натуралистами, антиквариями и — если угодно — философами!

Вот история двух человек, которая в лицах представляет эти два характера. Эраст и Леонид учились в одном пансионе и рано сделались друзьями. В первом с младенчества обнаруживалась редкая чувствительность; второй, казалось, родился благоразумным. Эраст, от излишней самоуверенности, откладывал всякое дело до последней минуты, порой и не учил урока; Леонид всегда знал его заблаговременно.

Их взаимная дружба удивляла: столь несхожи характерами они были! Но дружба их основывалась на самом различии свойств. Эраст имел нужду в благоразумии, Леонид — в живости мыслей. Эраст ещё в детстве пленялся романами, поэзией, а в истории более всего любил примеры геройства и великодушия. Леонид не понимал, как можно заниматься небылицами, то есть романами! Стихотворство казалось ему бесполезной игрою ума. Он читал историю с великой прилежностью, но как грамматику, только для того, чтобы знать её. Эраст верил в истории всему чрезвычайному; Леонид сомневался во всём, что не было согласно с обыкновенным порядком вещей.

И поступки друзей были различны. Однажды ночью дом, где они учились и жили, загорелся. Эраст вскочил с постели неодетый, разбудил Леонида и остальных, тушил огонь, спасал драгоценные вещи своего профессора и не думал о собственных. Дом сгорел, и Эраст, обнимая друга, сказал: «Я всего лишился; но в общих бедствиях хорошо забывать себя...» — «Очень дурно, — возразил Леонид, — человек создан думать сначала о себе, потом о других. Я поправил твою безрассудность и спас сундуки и книги наши». Так Леонид поступал и мыслил на шестнадцатом году жизни.

В другой раз они шли по берегу реки, на их глазах с моста упал мальчик. Эраст ахнул и бросился в воду. Леонид не потерял головы, побежал к рыбакам невдалеке, кинул им рубль, и они через пять минут вытащили тонувшего Эраста и мальчика.

Кончив пансион, они отправились в армию. Эраст твердил: «Надобно искать славы»; Леонид говорил: «Долг велит служить дворянину!..». Первый бросался в опасности, другой шёл, куда посылали его. Эраст от излишней запальчивости скоро попал в плен; Леонид заслужил имя благоразумного офицера и крест Георгия.

После войны оба перешли на гражданскую службу. Леонид занял место трудное и невидное; Эраст поступил в канцелярию знатнейшего вельможи, надеясь талантами заслужить его внимание и играть великую роль в государстве. Но для успехов честолюбия нужны гибкость, постоянство, холодность, терпение. Эраст не боялся возражать министру, боялся только пред ним унизиться. Леонид наставлял его: «Никакие таланты не возвысят человека без угождения людям».

Скоро Эрасту стали надоедать утомительные занятия. Он был молод, красив, умён и богат. Женщины любили его, мужчины ему завидовали. Он не посвящал вечера работе, находя, что улыбка прелестной женщины приятнее одобрения министра. Он стал небрежен, хотя давал себе слово исправиться. Министр вышел из терпения и расстался с Эрастом.

Эраст предался страсти нежной... Блестящие молодые люди нередко вступают в связи с женщинами ветреными: те избавляют их от трудных поисков.

Эраст женился. Нина, супруга его, была мила и прекрасна, но мысль, что судьба его решилась навсегда, смущала Эраста. Леонид навестил друга. Однако, пожив немного, внезапно уехал. Эраст изумился и поспешил к жене своей. Нина, обливаясь слезами, писала и хотела скрыть бумаги. Эраст вырвал письмо. Открылось, что Нина обожала Леонида, но тот не хотел изменить дружбе. Нина заклинала его вернуться или грозилась отравить себя ядом... Видя раскаяние жены, Эраст простил её; но не все знакомые, подобно Леониду, спасались бегством от прелестей Нины. Эраст развёлся.

Эраст решил быть автором. Чувствительное сердце есть богатый источник идей, и Эраст узнал славу. Но слава благотворна для света, а не для тех, кто обретает её. Скоро зашипели ехидны зависти: незнакомые люди бледнели и страдали от его авторских успехов. Леонид успокаивал друга, а в конце письма прибавлял, что скоро женится: «Женщина нужна для порядка в доме». Эраст поспешил на свадьбу друга. Они уже давно не виделись. Леонид, не смотря на прилежность делового человека цвёл здоровьем; Эраст, некогда прекрасный молодой человек, был бледен и высох, как скелет.

Эраст жил в доме друга, он любил сидеть у камина и читать Каллисте французские романы. Иногда они плакали вместе, как дети, и скоро души их свыклись удивительным образом. Но холодные люди — не слепцы, и в одно утро, взяв жену, Леонид уехал с нею, написав, что ему поручили важное дело за тысячу вёрст отсюда.

Эраст отправился путешествовать, но ничто уже не занимало его. Возвратясь в отечество, он написал другу. Леонид, уже знатный человек в государстве, обрадовался ему искренно и представил свою вторую жену. Каллисты уже не было на свете. Эраст узнал, что та любила его страстно. Теперь он всякий день ходил обливать слезами её могилу.

Он скоро занемог, но ещё успел отдать половину своего состояния Нине, сведав, что та терпит нужду. Он умер у неё на руках. Леонид не ездил к больному: медики объявили болезнь «заразительною». Он не был и на погребении, говоря: «Бездушный труп не есть друг мой!..».

Леонид дожил до глубокой старости, наслаждаясь знатностью, богатством, здоровьем и спокойствием. Он лишился супруги и детей, но, считая, что горесть бесполезна, старался забыть их. Если бы мы верили в переселение душ, то заключили, что душа его настрадалась уже в первобытном состоянии и стремилась отдыхать в образе Леонида. Он умер без надежды и страха, как обыкновенно засыпал всякий вечер. 

МОЯ ИСПОВЕДЬ. ИСЬМО К ИЗДАТЕЛЮ ЖУРНАЛА. 1802.

В начале письма автор признается, что он читает данного журнала, но хотел бы, чтобы его повесть разместили в нем. Для чего? Сам не знает. Он живет более 40 лет, никогда не отдавал отчета ни в делах, ни в поступках своих самому себе.

Я намерен говорить о себе: вздумал и пишу — свою исповедь, не думая, приятна ли будет она для читателей. Нынешний век можно назвать веком откровенности в физическом и нравственном смысле: взгляните на милых наших красавиц!.. Некогда люди прятались в темных домах и под щитом высоких заборов. Теперь везде светлые домы и большие окна на улицу: просим смотреть! Мы хотим жить, действовать и мыслить в прозрачном стекле. Ныне люди путешествуют не для того, чтобы узнать и верно описать другие земли, но чтобы иметь случай поговорить о себе; ныне всякий сочинитель романа спешит как можно скорее сообщить свой образ мыслей о важных и неважных предметах. Сверх того, сколько выходит книг под титулом: «Мои опыты», «Тайный журнал моего сердца»! Что за перо, то и за искреннее признание. Как скоро нет в человеке старомодного варварского стыда, то всего легче быть автором исповеди. 

Он начинает рассказывать историю своей жизни: натура произвела его совершенно особенным человеком. Он родился сыном богатого и знатного господина, а вырос шалуном, много делал проказ, но не был сечен. Выучился по-французски, но своего языка родного, русского, не знал. На 16 году ему дали чин и отправили в неизвестные края. С ним вместе ехал гофмейстер, господин Мендель. «Любезный граф! — сказал мне гофмейстер. — Природа и судьба уговорились сделать тебя образцом любезности и счастия; ты прекрасен, умен, богат и знатен; довольно для блестящей роли в свете! Все прочее не стоит труда. Мы едем в Лейпцигский университет; родители твои, следуя обыкновению, желают, чтобы ты украсил разум свой знаниями, и поручили тебя моему смотрению; будь спокоен! Я родился в республике и ненавижу тиранство! Надеюсь только, что моя снисходительность заслужит со временем твою признательность». Они приехали в Лейпциг и познакомились с профессорами и нимфами. Часы лекций казались герою скукой, он дремал на них. Между тем гофмейстер писал родителям, что учеба идет исправно. Прожив три года в Лейпциге, они отправились путешествовать. В Париже он познакомился с повесами. Он удивлял их той философией жизни, которая была навязана Менделем. Он заболел, захворал, пользуясь всеми благами такой распутной жизни. Надобно было видеть Англию; подобно Альцибиаду, я стал другим человеком в другой земле и пил так усердно с британцами, что через месяц слег в постелю. Пользуясь временем моего выздоровления, я сделал карикатуры на всю королевскую фамилию — и лондонские журналы говорили об них с великою похвалою. Возвращение сил его было горестно для господина Менделя: мне вздумалось столкнуть его с лестницы за то, что ему вздумалось приласкаться к моей Дженни. Нежная англичанка упала в обморок, между тем как гофмейстер считал головою ступени. Сердце героя при этом совсем неспособно к ревности: это минутное движение было следствием его болезни. Господин Мендель расстался со ним. Они уведомили родителей героя о своем разрыве. Наконец он возвратился в отечество, где лавры и мирты ожидали меня. В голове его не было никакой ясной идеи, а в сердце — никакого сильного чувства, кроме скуки. Весь свет казался ему беспорядочною игрою китайских теней, все правила — уздою слабых умов, все должности — несносным принуждением. Он продолжал быть эгоцентричным и смотреться в зеркала, главным предметом наслаждения были женщины. Вдруг ему пришло в голову жениться. Он выбрал милую девушку Эмилию, но продолжал видеться со своей любовницей, кокеткой Алиной. Дома он устраивал вечера подобно в Италии, все было в тематическом итальянском стиле. Рвсе были довольны. Дна мать его, у которой от старости испортился нрав, упрекала его в том, что он ведет распутный образ жизни. Скоро в хозяйстве открылись неприятные новости: он обанкротился. Имение его описали, слуг перевели в другие места работы, он переехал к родственнику вместе с женой. Родители его на тот момент уже ушли из жизни. Вскоре к нему приехал князь и просил подписать какую-то бумажку, которая могла бы урегулировать дела с кредиторами и которая спасла бы героя от темницы. А также, согласно этому договору, герой мог и должен был отдать свою жену за князя замуж, чтобы спасти ее из этого бедственного положения. Тут счастливая мысль пришла в его голову. Он подписал бумагу, Эмилия стала женой князя. Но он продолжал с ней встречаться, она стала его любовницей. Этом и была идея – спасти жену, чтобы у нее все было хорошо, и продолжать считать ее женой-любовницей. Однажды он предложил ей сбежать, она охотно согласилась Так они оказались на М-ой дороге. Князь был в печали, но ничего поделать не мог. Они жили на деньги от проданных платьев и драгоценностей Эмилии, а когда та была на смертном одре (образ жизни довел ее до могилы), поклялась ему в вечной любви. Он признается, что ни о чем не жалеет сейчас. Если бы у него была возможность все вернуть назал, он прожил бы свою жизни точно таким же образом. «Я совершил свое предопределение и, подобно страннику, который, стоя на высоте, с удовольствием обнимает взором пройденные им места, радостно вспоминаю, что было со мною, и говорю себе: так я жил!»

РЫЦАРЬ НАШЕГО ВРЕМЕНИ. 13 ГЛАВ, ПОВЕСТЬ НЕОКОНЧЕННАЯ. 1803.

Во вступлении автор говорит, что с недавней поры вошли в моду исторические романы, поэтому он решился рассказать романтическую историю своего приятеля. Назовем нашего героя Леоном, ведь надобно иметь герою какое-нибудь имя. На луговой стороне Волги, там, где впадает в нее прозрачная река Свияга и где, как известно по истории Натальи, боярской дочери, жил и умер изгнанником невинным боярин Любославский, — там, в маленькой деревеньке родился прадед, дед, отец Леонов; там родился и сам Леон, родился весной, когда в лесу закричали филин и кукушка, что есть хорошее предзнаменование. Автор забегает вперед и говорит, что повивальная бабка, принявшая Леона на руки, на самом деле была волшебницей и обладала даром пророчества, о чем читатель рано или поздно узнает. Отец его был самый добрый человек, служил и воевал в русско-турецкой войне. Мать его вышла молодой и невинной девушкой замуж за его отца, отдала ему все свое сердце и всю свою любовь. Леон родился очень красивым – с пухлыми губками, с греческим носиком, с черными глазками, с кофейными волосиками на круглой головке. Младенчество его прошло мило и невинно. Душа Леонова, когда он чуть подрос, образовалась любовью и для любви. Он очень любил свою маменьку. В младенчестве это слово было единственным и главным в его лексиконе. Первый удар рока был тогда, когда Леону исполнилось 7 лет, умерла его мать. Она умерла от простуды на девятый день своей болезни. Леона едва оттащили от койки покойной матери. На вопрос, где теперь маменька, отец ответил, что она на небесах с ангелами. Спустя какое-то время, когда трагедия была всеми пережита, жизнь потекла в привычном ключе. Вскоре Леону дали ключ от шкафа, где хранились книги, по сути ему предоставили доступ к библиотеке и доступ к знаниям. Его очень пленяли романы. Ему открылся новый свет в романах. Он увидел, как в магическом фонаре, множество разнообразных людей, их жизни, судьбы. Однажды с утра он вышел с книжкой в руках на берег Волги. Он уже подрос, волосы сменили цвет на русый. Шляпка служила ему столиком: на нее он положил свою книгу и наслаждался чтением. В то же лето Леон начал чувствовать силу извне, которая создала это мир. Наступило провиденье. Он почувствовал своим сердечком Бога и молился за свою маменьку на небесах. Однажды он гулял со стариком (дядька – «нянька», как Никита Козлов у Пушкина), вдруг на открытой поляне появился медведь, который хотел наброситься на Леона. Но тут случилось неожиданное: медведя поразила молния, как раз в тот момент, когда Леон, предчувствуя неминуемую смерть, молился Богу. Однажды его батюшка, капитан Радушин, создал братское общество, в состав которого вошли 8 человек, все друзья Радушина, включая его самого. К Радушину вообще часто приезжали в гости друзья, что радовало Леона. Общество заключило договор: «Мы, нижеподписавшиеся, клянемся честию благородных людей жить и умереть братьями, стоять друг за друга горою во всяком случае, не жалеть ни трудов, ни денег для услуг взаимных, поступать всегда единодушно, наблюдать общую пользу дворянства, вступаться за притесненных и помнить русскую пословицу: «Тот дворянин, кто за многих один»; не бояться ни знатных, ни сильных, а только бога и государя; смело говорить правду губернаторам и воеводам; никогда не быть их прихлебателями и не такать против совести. А кто из нас не сдержит своей клятвы, тому будет стыдно и того выключить из братского общества». Это был тайный союз дворян. Леон, несмотря на свою занятость (и гости к ним приезжают, и он по гостям ездит, и учится, и гуляет, и читает) находит время на мечтательность. Сверх того, он любил грустить, не зная о чем. Его голубые глаза (цвет, видимо, тоже поменялся со временем), носил оттенок меланхолии. Он был приготовлен натурой и судьбой к большому и красивому роману. Важное знакомство состоялось с соседями, которые поселились недалеко от дома капитана Радушева. Это был граф Миров с супругой. Капитан приехал к соседу вместе с сыном. И он был приятно поражен: графиня как две капли воды была похожа на его покойную жену. Это же сходство отметил и Леон. Приведен небольшой отрывок графинной истории, в которой ничего конкретного не сказано. История ее покрыта мраком. Известно, что у нее было много завистниц, и большой город ей был не мил, потому что строил козни против нее. Первые два года она была несчастна со своим супругом Вольмаров, его характеризовало убийственное равнодушие. Перед отъездом за город к ней стал часто приходить молодой человек, который в итоге осмелился написать ей любовное письмо. Графиня быстро его уничтожила, потому что малейший намек на любовника мог испортить ее репутацию. Привязанность Эмилии к Леону стала неизъяснимою. Леон вкрадывался в любовь каким-то приветливым видом, какими-то умильными взорами, каким-то мягким звуком голоса, который приятно отзывался в сердце. Графиня же видела его в прелестную минуту чувствительности — в слезах нежного воспоминания, которого она сама была причиною. Эмилия, несмотря на ее мудрые правила, начала томиться скукою в деревне. Она начала обучать Леона французскому. Его успехи радовали их обоих, вскоре он почувствовал необычайную силу привязанности к графине и начал считать ее своей второй матерью. Графиня любила ходить пешком: он был ее путеводителем и с неописанным удовольствием показывал ей любезные места своей родины. Часто садились они на высоком берегу Волги, и Леон, под шумом волн, засыпал на коленях нежной маменьки, которая боялась тронуться, чтобы не разбудить его: сон красоты и невинности казался ей так мил и прелестен. Леон знал, что графиня каждое утро ходит купаться. Леон также пришел с утра искупаться, бросил одежду в кусты и пошел купаться. Тут пришла Эмилия со своими девушками, увидела, что никого не было вокруг и начала раздеваться. Леон спрятался за кусами и начал подсматривать. Что за любовное наказание видать богиню без покрова! Но тут борзые собаки учуяли чужака, обнаружили Леона и начали на него лаять, Леон испугался и подбежал к графине. Они оба зарделись красной краской стыда и смотрели друг на друга. Графиня подала ему руку, и, когда он целовал ее с отменным жаром, она другою рукою тихонько драла его за ухо. Во весь тот день Леон казался чувствительнее, а графиня — ласковее обыкновенного: она была добродушна и прекрасна. На этом рукопись обрывается.

ПУБЛИЦИСТИКА. МЕЛОДОР К ФИЛАРЕТУ. 1794. ЦИТАТЫ ИЗ ПИСЬМА.

Помнишь, друг мой, как мы некогда рассуждали о нравственном мире, ловили в истории все благородные черты души человеческой, питали в груди своей эфирное пламя любви, которого веяние возносило нас к небесам и, проливая сладкие слезы,восклицали: «Человек велик духом своим! Божество обитает в его сердце!». Природа казалась нам обширным садом, в котором зреет божественность человечества. Конец нашего века почитали мы концом главнейших бедствий человечества и думали, что в нем последует важное, общее соединение теории с практикою, умозрения с деятельностию, что люди, уверясь нравственным образом в изящности законов чистого разума, начнут исполнять их во всей точности и под сению мира, в крове тишины и спокойствия, насладятся истинными благами жизни. О Филалет! Где теперь сия утешительная система?.. Она разрушилась в своем основании!

Где люди, которых мы любили? Где плод наук и мудрости? Где возвышение кротких, нравственных существ, сотворенных для счастия? — тебя! Небесная красота прельщала взор мой, воспаляла мое сердце нежнейшею любовию, в сладком упоении стремился к ней дух мой, но — небесная красота исчезла — змеи шипят на ее месте! — Какое превращение!

Свирепая война опустошает Европу, столицу искусств и наук, хранилище всех драгоценностей ума человеческого, драгоценностей, собранных веками, драгоценностей, на которых основывались все планы мудрых и добрых! — И не только миллионы погибают; не только города и села исчезают в пламени; не только благословенные цветущие страны (где щедрая натура от начала мира изливала из полной чаши лучшие дары свои) в горестные пустыни превращаются — сего не довольно: я вижу еще другое, ужаснейшее зло для бедного человечества.

Мелодор также говорит о том, что все человечество медленно и постепенно подходило к наукам и к просвещению, но из-за войн и разрушительного их начала все порушено и стерто в прах. Он верит, что рано или поздно война закончится, потому что она не может длиться вечно.

Печальные сомнения волнуют мою душу, и шумный город, в котором живу, кажется мне пустынею. Вижу людей, но взор мой не находит сердца в их взорах. Слышу рассуждения и опускаю глаза в землю. — Говорю, но ветер разносит слова мои... Мертвое эхо повторяет их!

Он ощущает, что дух его уныл, природа его не веселит, и все не будет так, как было прежде.

ФИЛАРЕТ К МЕЛОДОРУ. 1794.

Слезы катились по лицу Филарета, когда он читал это письмо потому что оно полно воспоминаний об ушедших и невозвратимых годах, когда они любили говорить о науках и наслаждаться дарами бога и жизни. Филарет пытается утешить Мелодора. Неужели они не найдут никакого успокоения в сердцах своих? Он говорит о том, что можно спастись во время всякого кораблекрушения, если не потеряешь чувства веры. В конце концов не все до основания разрушено. Это всего лишь одно из испытаний всевышнего – война и перемена настроений в обществе. «Будем, мой друг, будем и ныне утешаться мыслию, что жребий рода человеческого не есть вечное заблуждение и что люди когда-нибудь перестанут мучить самих себя и друг друга. Семя добра есть в человеческом сердце и не исчезнет вовеки, рука провидения хранит его от хлада и бурь. Теперь свирепствуют аквилоны, но рано или поздно настанет благодетельная весна, и семя распустится от животворного дыхания зефиров». Он убеждает Мелодора, что мизософы никогда торжествовать не будут. Мысли твои о вечном возвышении и падении разума человеческого кажутся ему воздушным замком, он не видит их основания. Он утешает Мелодора, что им не век жить в этом мире, настанет пора, и все переменится в лучшую сторону.

ИСТОРИЯ ГОСУДАРСТВА РОССИЙСКОГО. 1804-1829. 12 томов. Из учебника История русской литературы в 4 томах. Из Википедии.

Исторические факты автор собирал из древних летописей, многие из которых были им введены в научный оборот впервые. К примеру, именно Карамзиным была найдена и названа Ипатьевская летопись. Многочисленные детали и подробности, чтобы не загромождать ими связный текст рассказа, Карамзин вынес в особый том примечаний. Именно эти примечания имели наибольшее научное значение.

В предисловии к своей книге Карамзин описывает важность истории вообще, её роль в жизни людей. Он говорит, что история России не менее захватывающая, важная и интересная, чем мировая. Далее приводит список источников, которые помогли ему воссоздать картину исторических событий.

В плане структуры и слога одним из чтимых образцов автор называет «Историю упадка и крушения Римской империи» Гиббона. Подобно тому, как Гиббон на примере всех описываемых событий иллюстрирует тезис о том, что упадок нравов неминуемо ведёт к краху государственности, Карамзин через весь труд проводит сокровенную мысль о благодетельности для России сильной самодержавной власти.

В первом томе Карамзин подробно описывает народы, обитавшие на территории современной России, в том числе истоки славян, их конфликт с варягами, отношение греков к племенам, населяющим территорию будущей Руси. Затем рассказывает о происхождении первых князей Руси, их правлении в русле норманской теории. В последующих томах автор подробно описывает все важные события российской истории вплоть до 1612 года.

В своем труде он выступал больше как писатель, чем историк — описывая исторические факты, он заботился о создании нового благородного языка для ведения исторического повествования. Например, описывая первые века Руси, Карамзин говорил:

Великие народы, подобно великим мужам, имеют свое младенчество и не должны его стыдиться: отечество наше, слабое, разделенное на малые области до 862 года, по летосчислению Нестора, обязано величием своим счастливому введению Монархической власти.

В традиции классицизма автор нередко завершает повествование о том или ином историческом эпизоде моралистической сентенцией или эмоциональным отступлением. 

В русской летописи Карамзину открывался мир с непривычными и во многом непонятными для «просвещенного» разума философскими и этическими измерениями, но понять эту непростую логику летописца историк был обязан. Две системы мысли неизбежно приходили в соприкосновение, и Карамзин, сознавая это, с самого начала допустил два самостоятельных и самоценных повествовательных принципа: «летописный», предполагающий наивный и простодушный взгляд на вещи, и собственно исторический, как бы комментирующий «летописный». Приводя, например, в первом томе рассказ летописца о «мести и хитростях ольгиных», Карамзин одновременно поясняет, почему он, историк, повторил «несторовы простые сказания». «Летописец, — говорит Карамзин, — сообщает нам многие подробности, отчасти не согласные ни с вероятностями рассудка, ни с важностию истории… но как истинное происшествие должно быть их основанием, и самые басни древние любопытны для ума внимательного, изображая обычаи и дух времени, то мы повторим несторовы простые сказания…». Далее следует пересказ легенды, выдержанный в исключительно точной поэтической тональности. Таких «пересказов» в первых томах немало, и в них обращает на себя внимание поразительная эстетическая чуткость историка: довольно скупые данные летописи под его пером обретают пластические очертания. Так, в рассказе о «хитростях Ольги» перед нами предельно близкий к летописному образ коварной жены убитого князя, задумавшей жестокую месть древлянам. На простодушное приглашение древлянских послов стать женой их князя «Ольга с ласкою ответствовала: „Мне приятна речь ваша. Уже не могу воскресить супруга. Завтра окажу вам всю должную честь. Теперь возвратитесь в ладию свою, и когда люди мои придут за вами, велите им нести себя на руках… “. Между тем Ольга приказала на дворе теремном ископать глубокую яму и на другой день звать послов» (1, 161). Карамзин не стилизует свой «пересказ» под летопись, но стремится максимально объективировать тот взгляд на вещи, который явственно выступает в повествовании древнего летописца. И читателя своего Карамзин хотел бы научить воспринимать прошлое во всей простоте и безыскусности древних представлений: «Мы должны судить о героях истории по обычаям и нравам их времени». От тома к тому Карамзин усложнял свою задачу: он пытается передать и общий колорит эпохи, найти связующую нить событий прошлого и в то же время «изъяснить» характеры людей, тем более что круг источников становился обширнее, являлась возможность выбора той или иной трактовки. Карамзина увлекала возможность уже не просто констатировать поступки исторических героев, но психологически обосновать те или иные их действия. Именно под этим углом зрения создавались Карамзиным наиболее художественно полнокровные характеры его «Истории» — Василия III, Ивана Грозного, Бориса Годунова. Примечательно, что, создавая последние тома, Карамзин внутренне соотносил свои методы и задачи с теми принципами, которые воплощал в это же время в своих исторических романах Вальтер Скотт. Конечно, Карамзин не собирался превращать «Историю государства Российского» в роман, но это сближение было правомерно: и в романах Вальтера Скотта, и в «Истории» Карамзина вырабатывалось новое качество художественного мышления — историзм.

Обогащенный опытом многолетнего общения с историческими источниками, Карамзин переходит к изображению сложнейшей исторической эпохи — так называемого Смутного времени, стремясь раскрыть ее главным образом сквозь призму характера Бориса Годунова.

Карамзину часто вменяли в вину то, что он взял летописную версию об убийстве царевича Димитрия и развил ее как достоверный факт. Но в использовании этой версии Карамзин исходил прежде всего из психологической мотивированности преступных замыслов Бориса. «Гибель Димитриева была неизбежна», — пишет Карамзин, ибо, по мысли историка, ослепленный честолюбием Годунов уже не мог остановиться перед последним препятствием, отделявшим его от царского трона. Пусть он приведен был к этому рубежу стихийною силой исторических обстоятельств, — Карамзин не снимает с него всей тяжести вины. «Судьба людей и народов есть тайна провидения, но дела зависят от нас единственно» — этому критерию оценки человеческой личности, выдвинутому в «Марфе Посаднице», Карамзин остался верен и в «Истории государства Российского». Вот почему, создавая трагические по своей сути характеры царей-тиранов Ивана Грозного и Бориса Годунова, Карамзин судит их судом истории с позиций высшего нравственного закона, а его суровое «да видя содрогаемся!» звучит как урок и предостережение самодержцам.

Среди многообразных аспектов идейной и художественной проблематики «Истории государства Российского» следует отметить и своеобразно раскрытую Карамзиным проблему народного характера. Самый термин «народ» у Карамзина неоднозначен; он мог наполняться различным содержанием. Так, в статье 1802 г. «О любви к отечеству и народной гордости» Карамзин обосновал свое понимание народа — нации. «Слава была колыбелию народа русского, а победа — вестницею бытия его», — пишет здесь историк, подчеркивая самобытность национального русского характера, воплощением которого являются, по мысли писателя, знаменитые люди и героические события русской истории. Карамзин не делает здесь социальных разграничений: русский народ предстает в единстве национального духа, а праведные «правители» народа являются носителями лучших черт национального характера. Таковы князь Ярослав, Дмитрий Донской, таков Петр Великий. Тема народа — нации занимает важное место и в идейно-художественной структуре «Истории государства Российского».

Карамзин делает значительный шаг вперед в уяснении социальных причин народных мятежей. Он показывает, что предтечей почти каждого бунта является бедствие, порой и не одно, обрушивающееся на народ: это и неурожай, засуха, болезни, но главное — к этим стихийным бедам добавляется «утеснение сильных». «Наместники и тиуны, — замечает Карамзин, — грабили Россию, как половцы». И следствие этого — горестный вывод автора из свидетельств летописца: «народ за хищность судей и чиновников ненавидит царя, самого добродушного и милосердного». Говоря о грозной силе народных мятежей в эпоху Смутного времени, Карамзин, следуя летописной терминологии, иногда именует их ниспосланной провидением небесной карой. Но это не мешает ему со всею определенностью назвать действительные, вполне земные причины народного возмущения — «неистовое тиранство двадцати четырех лет Иоанновых, адскую игру Борисова властолюбия, бедствия свирепого голода…». Сложной, исполненной трагических противоречий рисовал Карамзин историю России. 

В «Истории государства Российского» не т не только любовных, но, вообще вымышленных сюжетов. Автор не привносит сюжет в свое сочинение, но извлекает его из истории, из реальных исторических событий и ситуаций – герои действуют в заданных историей обстоятельствах. Только подлинный, а не вымышленный сюжет приближает писателя к «истине», скрытой «завесой времени».

Заданной же историей сюжет рассказывает человека в его широких связях с общей жизнью страны, государства, нации. Так строятся характеры известных исторических деятелей. Жизнь Ивана Грозного открывала бездну возможностей для построения любовного сюжета – у царя было семь жен и бессчетное количество тех, кто оказался жертвами его «бесстыдного любострастия». Но Карамзин исходил из общественных условий, которые определяли и характер царя, и его поступки, и «эпохи мучительства», потрясавшие всю Россию. Историческая ситуация, создавшая возможность захвата власти Б. Годуновым, оказала решающее влияние на его политику, на его отношение к народу, обусловила его преступление и нравственные страдание. Так не только история становилась материалом для литературы, но и литература оказалась средством художественного познания истории. Его «История» населена только подлинными историческими личностями.

Карамзин подчеркивает талантливость, незаурядность и ум простых людей, действовавших самостоятельно, без царя и бояр, умевших мыслить государственно и разумно. Исторический сюжет, использование заданной ситуации обосновали иной, рожденный русской традицией, метод изображения человека – не «домашним образом», не со стороны его частной семейной жизни, но со стороны его связей с большим миром общенационального, общегосударственного бытия. Именно потому Карамзин требовал от писателей изображения героических россиянок, характер и личность которых проявлялись не в домашней жизни и «семейном счастье», но в политической, патриотической деятельности. В этой связи он писал: «Природа любит иногда чрезвычайности, отходит от своего обыкновенного закона и дает женщинам характеры, которые выводят их из домашней неизвестности на театр народный…» Метод изображения русских характеров в «Истории» - это выведение их «из домашней неизвестности на театр народный», он вырабатывался в конечном счете из обобщения опыта исторической жизни русской нации. Многие народные песни запечатлели богатырскую удаль, поэзию жизни, исполненной деятельности, борьбы, высокого подвига, которая открывалась за пределами домашнего семейного существования. Гоголь в украинских песнях обнаружил именно эти черты характера народа: «Везде видна та сила, радость, могущество, с какою казак бросает тишину и беспечность жизни домовитой, чтобы вдаться во всю поэзию битв, опасностей и разгульного пиршества с товарищами…». Такой метод таил в себе возможность наиболее полно и отчетливо раскрыть коренные черты русского национального характера.

Карамзин, - обратившись к истории, вынужден был вырабатывать особый жанр для своего повествования. Изучение жанровой природы труда Карамзина убеждает, что она не является реализацией уже найденных принципов. Это скорее своеобразная самонастраивающаяся модель, на тип и характер которой влияли и опыт писателя, и привлекавшиеся все новые и новые материалы, требовавшие и нового освещения, и нараставшее от тома к тому все большее доверие именно к художественному познанию «истины».

ОЗНАКОМЛЕНИЕ В НАЗВАНИЯМИ ГЛАВ В 12 ТОМАХ: http://www.bibliotekar.ru/karamzin/index.htm