На рождение великого князя Михаила Павловича (1798)

Куда, сил грозных воевода, Надев огнепернатый шлем, На бедро луч, с небесна свода Ты радужным течешь путем? Спустился, зрю, на полвселенну, На Павлов и Мариин дом, И к отроку новорожденну Осклабленным приник лицом, «Аз есмь,» вещал , «кто равен Богу!» Дитя! сим именем зовись; Стань браней, мира на дорогу; В доспехи правды облекись; Прими дух мужества, дух силы, Луч света, званье, образ мой И горнего паренья крылы: Архангел я и пестун твой. «Избраньем древле я корону На предка твоего надел; Недавно вслед отцу ко трону Незримым спутником летел; Небес им поборала сила: Прими!» — И лишь свершил он речь, Порфира отрока покрыла, И препоясал молний меч. Едва почули громовержца Перуны росски в пеленах, На нежный глас сего младенца В трех-сотных отдались громах; Россия блеском озарилась, Усердия к царям полна: Так светлым током слез покрылась, Как сребряным дождем луна. «Подаждь, вселенной Вседержитель!» Взывает к звездной вышине, «Да юный молнии носитель Михаил древний будет мне! Пресек нестройство тот, крамолу, Началом славы был моей, А сей, подпорой став престолу, Да царствует в сердцах людей!» Уже хранителя небесна Мой дух везде с младенцем зрит: При люльке, среди сна прелестна, Над ним, простря крыле, стоит; Эфирную приносит манну; Играет солнечным лучом, И в грудь, на подвиги избранну, Вливает Божий страх с млеком. ‎То взводит он его на гору, То ходит с ним среди долин; Его младому кажет взору На высоте полет орлин: Смотри, над долом как летая, Он зрит вкруг змей и вержет гром, А там, любовью нежной тая, Птенцов жмет кокош под крылом.

‎Иль учит: «Ты порфиророден, Прямой твой долг есть долг небес: И мира царь есть раб Господень, Взыщи премудрости словес: Священна доблесть — право к власти; Лишь правда — над вселенной царь; Благоволеньем к смертных части Всевышний зиждет свой алтарь». — Отца и матери в подобьи, Беседует он часто с ним; «Ищи», твердит ему, «в незлобьи Ты образца делам своим: Престола хищнику, тирану Прилично устрашать рабов; Но Богом на престол воззванну Любить их должно, как сынов». — ‎Под кровом ангельским, небесным, Отца и матери рукой Расти, дитя, расти прелестным, А возмужав, явись герой! Страна твоя сильна, преславна, Обширно поле, где парить; Нет в мире царства так пространна, Где б можно столь добра творить!

БОГ (ода, 1784)

О ты, пространством бесконечный, Живый в движеньи вещества, Теченьем времени превечный, Без лиц, в трех лицах божества! Дух всюду сущий и единый, Кому нет места и причины, Кого никто постичь не мог, Кто всё собою наполняет, Объемлет, зиждет, сохраняет, Кого мы называем: бог.

Измерить океан глубокий, Сочесть пески, лучи планет Хотя и мог бы ум высокий, — Тебе числа и меры нет! Не могут духи просвещенны, От света твоего рожденны, Исследовать судеб твоих: Лишь мысль к тебе взнестись дерзает, В твоем величьи исчезает, Как в вечности прошедший миг.

Хаоса бытность довременну Из бездн ты вечности воззвал, А вечность, прежде век рожденну, В себе самом ты основал: Себя собою составляя, Собою из себя сияя, Ты свет, откуда свет истек. Создавый всё единым словом, В твореньи простираясь новом, Ты был, ты есть, ты будешь ввек!

Ты цепь существ в себе вмещаешь, Ее содержишь и живишь; Конец с началом сопрягаешь И смертию живот даришь. Как искры сыплются, стремятся, Так солнцы от тебя родятся; Как в мразный, ясный день зимой

Пылинки инея сверкают, Вратятся, зыблются, сияют, Так звезды в безднах под тобой.

Светил возженных миллионы В неизмеримости текут, Твои они творят законы, Лучи животворящи льют. Но огненны сии лампады, Иль рдяных кристалей громады, Иль волн златых кипящий сонм, Или горящие эфиры, Иль вкупе все светящи миры — Перед тобой — как нощь пред днем.

Как капля, в море опущенна, Вся твердь перед тобой сия. Но что мной зримая вселенна? И что перед тобою я? В воздушном океане оном, Миры умножа миллионом Стократ других миров, — и то, Когда дерзну сравнить с тобою, Лишь будет точкою одною; А я перед тобой — ничто.

Ничто! — Но ты во мне сияешь Величеством твоих доброт; Во мне себя изображаешь, Как солнце в малой капле вод. Ничто! — Но жизнь я ощущаю, Несытым некаким летаю Всегда пареньем в высоты; Тебя душа моя быть чает, Вникает, мыслит, рассуждает: Я есмь — конечно, есть и ты!

Ты есть! — природы чин вещает. Гласит мое мне сердце то, Меня мой разум уверяет,

Ты есть — и я уж не ничто! Частица целой я вселенной, Поставлен, мнится мне, в почтенной Средине естества я той,  Где кончил тварей ты телесных, Где начал ты духов небесных И цепь существ связал всех мной.

Я связь миров, повсюду сущих, Я крайня степень вещества; Я средоточие живущих, Черта начальна божества; Я телом в прахе истлеваю, Умом громам повелеваю, Я царь — я раб — я червь — я бог! Но, будучи я столь чудесен, Отколе происшел? — безвестен; А сам собой я быть не мог.

Твое созданье я, создатель! Твоей премудрости я тварь, Источник жизни, благ податель, Душа души моей и царь! Твоей то правде нужно было, Чтоб смертну бездну преходило Мое бессмертно бытие; Чтоб дух мой в смертность облачился И чтоб чрез смерть я возвратился, Отец! — в бессмертие твое.

Неизъяснимый, непостижный! Я знаю, что души моей Воображении бессильны И тени начертать твоей; Но если славословить должно, То слабым смертным невозможно Тебя ничем иным почтить, Как им к тебе лишь возвышаться, В безмерной разности теряться И благодарны слезы лить.

ВОДОПАД (1791 — 1794)

Алмазна сыплется гора С высот четыремя скалами, Жемчугу бездна и сребра Кипит внизу, бьет вверх буграми; От брызгов синий холм стоит, Далече рев в лесу гремит.

Шумит, и средь густого бора Теряется в глуши потом; Луч чрез поток сверкает скоро; Под зыбким сводом древ, как сном Покрыты, волны тихо льются, Рекою млечною влекутся.

Седая пена по брегам Лежит буграми в дебрях темных;

Стук слышен млатов по ветрам, Визг пил и стон мехов подъемных: О водопад! в твоем жерле Всё утопает в бездне, в мгле!

Ветрами ль сосны пораженный — Ломаются в тебе в куски; Громами ль камни отторженны? — Стираются тобой в пески; Сковать ли воду льды дерзают? — Как пыль стекляна ниспадают.

Волк рыщет вкруг тебя и, страх В ничто вменяя, становится; Огонь горит в его глазах, И шерсть на нем щетиной зрится; Рожденный на кровавый бой, Он воет, согласясь с тобой.

Лань идет робко, чуть ступает, Вняв вод твоих падущих рев, Рога на спину приклоняет И быстро мчится меж дерев; Ее страшит вкруг шум, бурь свист И хрупкий под ногами лист.

Ретивый конь, осанку горду Храня, к тебе порой идет; Крутую гриву, жарку морду Подняв, храпит, ушми прядет, И, подстрекаем быв, бодрится, Отважно в хлябь твою стремится.

Под наклоненным кедром вниз, При страшной сей красе Природы, На утлом пне, который свис С утеса гор на яры воды, Я вижу, некий муж седой Склонился на руку главой.

Копье и меч, и щит великой, Стена отечества всего,

И шлем, обвитый повиликой, Лежат во мху у ног его. В броне блистая златордяной, Как вечер во заре румяной,

Сидит — и, взор вперя к водам, В глубокой думе рассуждает: «Не жизнь ли человеков нам Сей водопад изображает? — Он так же блеском струй своих Поит надменных, кротких, злых.

Не так ли с неба время льется, Кипит стремление страстей, Честь блещет, слава раздается, Мелькает счастье наших дней, Которых красоту и радость Мрачат печали, скорби, старость?

Не зрим ли всякой день гробов, Седин дряхлеющей вселенной? Не слышим ли в бою часов Глас смерти, двери скрып подземной? Не упадает ли в сей зев С престола царь и друг царев?

Падут, — и вождь непобедимый, В Сенате Цезарь средь похвал, В тот миг, желал как диадимы, Закрыв лице плащом, упал; Исчезли замыслы, надежды, Сомкнулись алчны к трону вежды.

Падут, — и несравненный муж Торжеств несметных с колесницы, Пример великих в свете душ, Презревший прелесть багряницы. Пленивший Велизар царей В темнице пал, лишен очей.

Падут. — И не мечты прельщали, Когда меня, в цветущий век,

Давно ли города встречали, Как в лаврах я, в оливах тек? Давно ль? — Но, ах! теперь во браки Мои не мещут молний длани!

Ослабли силы, буря вдруг Копье из рук моих схватила; Хотя и бодр еще мой дух, Судьба побед меня лишила». Он рек — и тихим позабылся сном, Морфей покрыл его крылом.

Сошла октябрьска нощь на землю, На лоно мрачной тишины; Нигде я ничего не внемлю, Кроме ревущия волны, О камни с высоты дробимой И снежною горою зримой.

Пустыня, взор насупя свой, Утесы и скалы дремали; Волнистой облака грядой Тихонько мимо пробегали, Из коих, трепетна, бледна, Проглядывала вниз луна.

Глядела и едва блистала, Пред старцем преклонив рога, Как бы с почтеньем познавала В нем своего того врага, Которого она страшилась, Кому вселенная дивилась.

Он спал — и чудотворный сон Мечты ему являл геройски: Казалося ему, что он Непобедимы водит войски; Что вкруг его перун молчит, Его лишь мановенья зрит.

Что огнедышащи за перстом Ограды в след его идут;

Что в поле гладком, вкруг отверстом, По слову одному растут Полки его из скрытых станов, Как холмы в море из туманов.

Что только по траве росистой Ночные знать его шаги; Что утром пыль, под твердью чистой, Уж поздо зрят его враги; Что остротой своих зениц Блюдет он их, как ястреб птиц.

Что, положа чертеж и меры, Как волхв невидимый, в шатре, Тем кажет он в долу химеры, Тем — в тиграх агнцов на горе, И вдруг решительным умом На тысячи бросает гром.

Что орлю дерзость, гордость лунну, У черных и янтарных волн, Смирил Колхиду златорунну, И белого царя урон Рая вечерня пред границей Отмстил победами сторицей.

Что, как румяной луч зари, Страну его покрыла слава; Чужие вожди и цари, Своя владычица, держава, И все везде его почли, Триумфами превознесли.

Что образ, имя и дела Цветут его средь разных глянцев; Что верх сребристого чела В венце из молненных румянцев Блистает в будущих родах, Отсвечиваяся в сердцах.

Что зависть, от его сиянья Свой бледный потупляя взор,

Среди безмолвного стенанья Ползет и ищет токмо нор, Куда бы от него сокрыться, И что никто с ним не сравнится.

Он спит — и в сих мечтах веселых Внимает завыванье псов, Рев ветров, скрып дерев дебелых, Стенанье филинов и сов, И вещих глас вдали животных, И тихий шорох вкруг бесплотных.

Он слышит: сокрушилась ель, Станица вранов встрепетала, Кремнистый холм дал страшну щель, Гора с богатствами упала; Грохочет эхо по горам, Как гром гремящий по громам.

Он зрит одету в ризы черны Крылату некую жену, Власы имевшу распущенны, Как смертну весть, или войну, С косой в руках, с трубой стоящу, И слышит он — проснись! — гласящу.

На шлеме у нее орел Сидел с перуном помраченным, В нем герб отечества он зрел; И, быв мечтой сей возбужденным, Вздохнул и, испустя слез дождь, Вещал: «Знать, умер некий вождь!

Блажен, когда, стремясь за славой, Он пользу общую хранил, Был милосерд в войне кровавой И самых жизнь врагов щадил: Благословен средь поздных веков Да будет друг сей человеков!

Благословенна похвала Надгробная его да будет,

Когда всяк жизнь его, дела По пользам только помнить будет; Когда не блеск его прельщал  И славы ложной не искал!

О! слава, слава в свете сильных! Ты точно есть сей водопад. Он вод стремлением обильных И шумом льющихся прохлад Великолепен, светл, прекрасен, Чудесен, силен, громок, ясен;

Дивиться вкруг себя людей Всегда толпами собирает; Но если он водой своей Удобно всех не напояет, Коль рвет брега и в быстротах Его нет выгод смертным — ах!

Не лучше ль менее известным, А более полезным быть; Подобясь ручейкам прелестным, Поля, луга, сады кропить, И тихим вдалеке журчаньем Потомство привлекать с вниманьем?

Пусть на обросший дерном, холм Приидет путник и воссядет, И, наклонясь своим челом На подписанье гроба, скажет: Не только славный лишь войной, Здесь скрыт великий муж душой.

О! будь бессмертен, витязь бранный, Когда ты весь соблюл свой долг!» Вещал сединой муж венчанный И, в небеса воззрев, умолк. Умолк, — и глас его промчался, Глас мудрый всюду раздавался.

Но кто там идет по холмам, Глядясь, как месяц, в воды черны?

Чья тень спешит по облакам В воздушные жилища горны? На темном взоре и челе Сидит глубока дума в мгле!

Какой чудесный дух крылами От севера парит на юг? Ветр медлен течь его стезями, Обозревает царствы вдруг; Шумит, и как звезда блистает, И искры в след свой рассыпает.

Чей труп, как на распутьи мгла, Лежит на темном лоне нощи? Простое рубище чресла, Две лепте покрывают очи, Прижаты к хладной груди персты, Уста безмолвствуют отверсты!

Чей одр — земля; кров — воздух синь; Чертоги — вкруг пустынны виды? Не ты ли счастья, славы сын, Великолепный князь Тавриды? Не ты ли с высоты честей Незапно пал среди степей?

Не ты ль наперсником близ трона У северной Минервы был; Во храме муз друг Аполлона; На поле Марса вождем слыл; Решитель дум в войне и мире, Могущ — хотя и не в порфире?

Не ты ль, который взвесить смел Мощь росса, дух Екатерины, И, опершись на них, хотел Вознесть твой гром на те стремнины, На коих древний Рим стоял И всей вселенной колебал?

Не ты ль, который орды сильны Соседей хищных истребил,

Пространны области пустынны Во грады, в нивы обратил, Покрыл понт Черный кораблями, Потряс среду земли громами?

Не ты ль, который знал избрать Достойный подвиг росской силе, Стихии самые попрать В Очакове и в Измаиле, И твердой дерзостью такой Быть дивом храбрости самой?

Се ты, отважнейший из смертных! Парящий замыслами ум! Не шел ты средь путей известных, Но проложил их сам — и шум Оставил по себе в потомки; Се ты, о чудный вождь Потемкин!

Се ты, которому врата Торжественные созидали; Искусство, разум, красота Недавно лавр и мирт сплетали; Забавы, роскошь вкруг цвели, И счастье с славой следом шли.

Се ты, небесного плод дара Кому едва я посвятил, В созвучность громкого Пиндара Мою настроить лиру мнил, Воспел победу Измаила, Воспел, — но смерть тебя скосила!

Увы! и хоров сладкий звук Моих в стенанье превратился; Свалилась лира с слабых рук, И я там в слезы погрузился, Где бездна разноцветных звезд Чертог являли райских мест.

Увы! — и громы онемели, Ревущие тебя вокруг;

Полки твои осиротели, Наполнили рыданьем слух; И всё, что близ тебя блистало, Уныло и печально стало.

Потух лавровый твой венок, Гранена булава упала, Меч в полножны войти чуть мог, Екатерина возрыдала! Полсвета потряслось за ней Незапной смертию твоей!

Оливы свежи и зелены Принес и бросил Мир из рук; Родства и дружбы вопли, стоны И муз ахейских жалкий звук Вокруг Перикла раздается: Марон по Меценате рвется,

Который почестей в лучах, Как некий царь, как бы на троне, На сребро-розовых конях, На златозарном фаэтоне, Во сонме всадников блистал И в смертный черный одр упал!

Где слава? Где великолепье? Где ты, о сильный человек? Мафусаила долголетье Лишь было б сон, лишь тень наш век; Вся наша жизнь не что иное, Как лишь мечтание пустое.

Иль нет! — тяжелый некий шар, На нежном волоске висящий, В который бурь, громов удар И молнии небес ярящи Отвсюду беспрестанно бьют И, ах! зефиры легки рвут.

Единый час, одно мгновенье Удобны царствы поразить,

Одно стихиев дуновенье Гигантов в прах преобразить: Их ищут места — и не знают: В пыли героев попирают!

Героев? — Нет! — но их дела Из мрака и веков блистают; Нетленна память, похвала И из развалин вылетают; Как холмы, гробы их цветут; Напишется Потемкин труд.

Театр его — был край Эвксина; Сердца обязанные — храм; Рука с венцом — Екатерина; Гремяща слава — фимиам; Жизнь — жертвенник торжеств и крови, Гробница ужаса, любови.

Когда багровая луна Сквозь мглу блистает темной нощи, Дуная мрачная волна Сверкает кровью и сквозь рощи Вкруг Измаила ветр шумит, И слышен стон, — что турок мнит?

Дрожит, — и во очах сокрытых Еще ему штыки блестят, Где сорок тысяч вдруг убитых Вкруг гроба Вейсмана лежат. Мечтаются ему их тени И росс в крови их по колени!

Дрожит, — и обращает взгляд Он робко на окрестны виды; Столпы на небесах горят По суше, по морям Тавриды! И мнит, в Очакове что вновь Течет его и мерзнет кровь.

Но в ясный день, средь светлой влаги, Как ходят рыбы в небесах

И вьются полосаты флаги, Наш флот на вздутых парусах Вдали белеет на лиманах, Какое чувство в россиянах?

Восторг, восторг — они, а страх И ужас турки ощущают; Им мох и терны во очах, Нам лавр и розы расцветают На мавзолеях у вождей, Властителей земель, морей.

Под древом, при заре вечерней Задумчиво любовь сидит, От цитры ветерок весенней Ее повсюду голос мчит; Перлова грудь ее вздыхает, Геройский образ оживляет.

Поутру солнечным лучом Как монумент златый зажжется, Лежат объяты серны сном И пар вокруг холмов виется, Пришедши, старец надпись зрит: «Здесь труп Потемкина сокрыт!»

Алцибиадов прах! — И смеет Червь ползать вкруг его главы? Взять шлем Ахиллов не робеет, Нашедши в поле, Фирс? — увы! И плоть и труд коль истлевает, Что ж нашу славу составляет?

Лишь истина дает венцы Заслугам, кои не увянут; Лишь истину поют певцы, Которых вечно не престанут Греметь перуны сладких лир; Лишь праведника свят кумир.

Услышьте ж, водопады мира! О славой шумные главы!

Ваш светел меч, цветна порфира, Коль правду возлюбили вы, Когда имели только мету, Чтоб счастие доставить свету.

Шуми, шуми, о водопад! Касаяся странам воздушным, Увеселяй и слух и взгляд Твоим стремленьем, светлым, звучным, И в поздной памяти людей Живи лишь красотой твоей!

Живи — и тучи пробегали Чтоб редко по водам твоим, В умах тебя не затмевали Разженный гром и черный дым; Чтоб был вблизи, вдали любезен Ты всем; сколь дивен, столь полезен.

И ты, о водопадов мать! Река на севере гремяща, О Суна! коль с высот блистать Ты можешь — и, от зарь горяща, Кипишь и сеешься дождем Сафирным, пурпурным огнем, —

То тихое твое теченье, Где ты сама себе равна, Мила, быстра и не в стремленье, И в глубине твоей ясна, Важна без пены, без порыву, Полна, велика без разливу,

И без примеса чуждых вод Поя златые в нивах бреги. Великолепный свой ты ход Вливаешь в светлый сонм Онеги; Какое зрелище очам! Ты тут подобна небесам.

СНИГИРЬ (Май 1800)

Что ты заводишь песню военну Флейте подобно, милый снигирь? С кем мы пойдем войной на Гиену? Кто теперь вождь наш? Кто богатырь? Сильный где, храбрый, быстрый Суворов? Северны громы в гробе лежат.

Кто перед ратью будет, пылая, Ездить на кляче, есть сухари; В стуже и в зное меч закаляя, Спать на соломе, бдеть до зари; Тысячи воинств, стен и затворов; С горстью россиян всё побеждать?

Быть везде первым в мужестве строгом, Шутками зависть, злобу штыком, Рок низлагать молитвой и богом, Скиптры давая, зваться рабом, Доблестей быв страдалец единых, Жить для царей, себя изнурять?

Нет теперь мужа в свете столь славна: Полно петь песню военну, снигирь! Бранна музыка днесь не забавна, Слышен отвсюду томный вой лир; Львиного сердца, крыльев орлиных Нет уже с нами! — что воевать?

Май 1800

Истина (1810 г.)

Источник всех начал, зерно Понятий, мыслей, чувств высоких. Среда и корень тайн глубоких, Отколь и кем все создано, Числ содержательница счета, Сосференного в твердь сию, О Истина! о голос Света! Тебя, бессмертная, пою. Тебя, — когда и червь, заняв Лучи от солнца в тьме блистает; Ко свету очи обращает, Без слов младенец лепетав, — То я ль души моей пареньем Не вознесуся в Твой чертог? Я ль не воскликну с дерзновеньем: Есть вечна Истина, — есть Бог! Есть Бог! — я чувствую Его Как в существе моем духовном, Так в чудном мире сем огромном, Быть не возмогшем без Него. Есть Бог! я сердцем осязаю Его присутствие во мне: Он в Истине, я уверяю, Он совесть — внутрь, Он правда — вне. Так, Истина, слиясь из трех Существ, единства скрыта лоном Средь тел и душ и в духе оном, Кто создал все, кто держит всех. Ее подобье в солнце зрится: Лицом, и светом, и теплом Живя всю тварь, оно не тмится, Ключ жизней всех, их образ в нем. Сильнее Истина всех сил, Рожденна ею добродетель. Чрез дух свой зреть ее Содетель В безмерности чудес открыл; Ее никто не обнимает, Окроме Бога самого, Полк тщетно Ангелов взлетает Прозреть кивот судеб Его. О Истина! трилучный свет Сый, — бывый, сущий и грядущий! Прости, что прах, едва ползущий, Смел о Тебе вещать свой бред; Но Ты, — коль солнцев всех лампада, Миров начало и конец, От корней звезд до корней ада Объемлешь все, — всего Творец! Творец всего, — и влил мне дух Ты в воле мудрой и в желаньях, И неба и земли в познаньях Парящий совершенства в круг; Так можно ль быть мне в том виновным, Что в выспренность Твою лечу? Блаженством я Твоим верховным, Тобой насытиться хочу. Тобой! — Ты перло дум моих, Отца наследье, сота слаще. Ах! скрытный, далей чем, тем вящще Я алчу зреть красот Твоих, Младенцам лишь одним не тайных. Внемли ж! — и миг хоть удостой Мелькнуть сквозь туч Тебя вкруг зарьных, И отени мне облик Твой. Нет, буйство! — как дерзну взирать На Бога, облеченный в бренья? Томиться здесь, там наслажденья Ждать — смертных участь — и вздыхать. О, так! — и то уже высоко Непостижимого любить, Небесной Истиною око Уметь земное пламенить! Слиянный в узел блеск денниц, Божественная лучезарность, Пространств совокупленна дальность, Всех единица единиц! О правость воль неколебимых! О мера, вес, число всего! О красота красот всезримых! О сердце сердца моего! Дум правило, умов закон, Светило всех народов, веков! Что б было с родом человеков, Когда б Тебя не ведал он? Когда бы совести не знали Всех неумытного Судьи, Давно б зверями люди стали. Законы святы мне Твои. Пускай предерзкий мрака сын Кощунствует в своей гордыне, Что правда — слабость в властелине, Что руль правлений — ум один, Что златом тверды царства, грады; Но ах! сих правил тщетен блеск: Имперьи рушатся без правды... Се внемлем мы престолов треск! О Истина, душевна жизнь! Престол в сердцах небесна царства! Когда дух лжи, неправд, коварства, Не вняв рассудка укоризн, К добру препятств мне вержет камень, Ты гласом божеским Твоим Взжигай в душе моей Твой пламень И будь светильником моим. Ты жезл мой будь и вождь всегда, Да токмо за Тобой стремлюся, Твоим сияньем предвожуся, Не совращаясь никогда С путей, Тобой мне освещенных; Любя Тебя, да всех люблю; Но от советов, мне внушенных Тобой, нигде не отступлю. Да буду провозвестник, друг, Поборник Твой, везде щит правды; Все мира прелести, награды Да не истлят во мне Твой дух; Да оправдаю я невинность; Да соблюду присягу, честь; Да зла не скрою ков, бесчинность, И обличу пред всеми лесть. Да буду соподвижник тверд Всех добродетелей с Тобою, Ходя заповедей стезею, По правосудью милосерд; Да сущих посещу в темницах, Пить жаждущим, есть гладным дам, Бальзам страдающим в больницах И отче лоно сиротам. Да отвращу мой взор от тех, Кто Твоего не любит света, Корысть и самолюбье мета Единая чья действий всех, Да от безверных удалюся, Нейду с лукавыми в совет И в сонм льстецов, — а прилеплюся К друзьям Твоим, Твой чтущим свет. И Ты, о Истина! мой Бог! Моей и веры упованье! За все мое Тебя желанье, За мой к Тебе в любви восторг, Когда сей плоти совлекуся, Хоть был бы чист, как блеск огня, Но как к тебе на суд явлюся, Не отвратися от меня.

Евгению. жизнь Званская (1807)

Блажен, кто менее зависит от людей,

Свободен от долгов и от хлопот приказных,

Не ищет при дворе ни злата, ни честей

И чужд сует разнообразных!

Зачем же в Петрополь на вольну ехать страсть,

С пространства в тесноту, с свободы за затворы,

Под бремя роскоши, богатств, сирен под власть

И пред вельможей пышны взоры?

Возможно ли сравнять что с вольностью златой,

С уединением и тишиной на Зваике?

Довольство, здравие, согласие с женой,

Покой мне нужен - дней в останке.

Восстав от сна, взвожу на небо скромный взор;

Мой утренюет дух правителю вселенной;

Благодарю, что вновь чудес, красот позор

Открыл мне в жизни толь блаженной.

Пройдя минувшую и не нашедши в ней,

Чтоб черная змия мне сердце угрызала,

О! коль доволен я, оставил что людей

И честолюбия избег от жала!

Дыша невинностью, пью воздух, влагу рос,

Зрю на багрянец зарь, на солнце восходяще,

Ищу красивых мест между лилей и роз,

Средь сада храм жезлом чертяще.

Иль, накорми моих пшеницей голубей,

Смотрю над чашей вод, как вьют под небом круги;

На разноперых птиц, поющих средь сетей,

На кроющих, как снегом, луги.

Пастушьего вблизи внимаю рога зов,

Вдали тетеревей глухое токованье,

Барашков в воздухе, в кустах свист соловьев,

Рев крав, гром жолн и коней ржанье.

На кровле ж зазвенит как ласточка, и пар

Повеет с дома мне манжурской иль левантской,

Иду за круглый стол: и тут-то раздобар

О снах, молве градской, крестьянской;

О славных подвигах великих тех мужей,

Чьи в рамах по стенам златых блистают лицы.

Для вспоминанья их деяний, славных дней,

И для прикрас моей светлицы,

В которой поутру иль ввечеру порой

Дивлюся в Вестнике, в газетах иль журналах,

Россиян храбрости, как всяк из них герой,

Где есть Суворов в генералах;

В которой к госпоже, для похвалы гостей,

Приносят разные полотна, сукна, ткани,

Узорны образцы салфеток, скатертей,

Ковров, и кружев, и вязани;

Где с скотен, пчельников, и с птичен, и прудов

То в масле, то в сотах зрю злато под ветвями,

То пурпур в ягодах, то бархат-пух грибов,

Сребро, трепещуще лещами;

В которой, обозрев больных в больнице, врач

Приходит доносить о их вреде, здоровье,

Прося на пищу им: тем с поливкой калач,

А тем лекарствица, в подспорье;

Где также иногда по биркам, по костям,

Усастый староста, иль скопидом брюхатой,

Дает отчет казне, и хлебу, и вещам,

С улыбкой часто плутоватой.

И где, случается, гудожники млады

Работы кажут их на древе, на холстине

И получают в дар подачи за труды,

А в час и денег по полтине.

И где до ужина, чтобы прогнать как сон,

В задоре иногда в игры зело горячи

Играем в карты мы, в ерошки, в фараон,

По грошу в долг и без отдачи.

Оттуда прихожу в святилище я муз

И с Флакком, Пиндаром, богов воседши в пире,

К царям, к друзьям моим иль к небу возношусь

Иль славлю сельску жизнь на лире;

Иль в зеркало времен, качая головой,

На страсти, на дела зрю древних, новых веков,

Не видя ничего, кроме любви одной

К себе, - и драки человеков.

"Всё суета сует! - я, воздыхая, мню;

Но, бросив взор на блеск светила полудневна, -

О, коль прекрасен мир! Что ж дух мой бременю?

Творцом содержится вселенна.

Да будет на земли и в небесах его

Единого во всем вседействующа воля!

Он видит глубину всю сердца моего,

И строится моя им доля".

Дворовых между тем, крестьянских рой детей

Сбирается ко мне не для какой науки,

А взять по нескольку баранок, кренделей,

Чтобы во мне не зрели буки.

Письмоводитель мой тут должен на моих

Бумагах мараных, пастух как на овечках,

Репейник вычищать, - хоть мыслей нет больших,

Блестят и жучки в епанечках.

Бьет полдня час, рабы служить к столу бегут;

Идет за трапезу гостей хозяйка с хором.

Я озреваю стол - и вижу разных блюд

Цветник, поставленный узором.

Багряна ветчина, зелены щи с желтком,

Румяно-желт пирог, сыр белый, раки красны,

Что смоль, янтарь - икра, и с голубым пером

Там щука пестрая - прекрасны!

Прекрасны потому, что взор манят мой, вкус;

Но не обилием иль чуждых стран приправой:

А что опрятно всё и представляет Русь,

Припас домашний, свежий, здравой.

Когда же мы донских и крымских кубки вин,

И липца, воронка и чернопенна пива

Запустим несколько в румяный лоб хмелин, -

Беседа за сластьми шутлива.

Но молча вдруг встаем - бьет, искрами горя,

Древ русских сладкий сок до подвенечных бревен:

За здравье с громом пьем любезного царя.

Цариц, царевичей, царевен.

Тут кофе два глотка; схрапну минут пяток;

Там в шахматы, в шары иль из лука стрелами,

Пернатый к потолку лаптой мечу леток

И тешусь разными играми.

Иль из кристальных вод, купален, между древ,

От солнца, от людей под скромным осененьем,

Там внемлю юношей, а здесь плесканье дев,

С душевным неким восхищеньем.

Иль в стекла оптики картинные места

Смотрю моих усадьб; на свитках грады, царства,

Моря, леса, - лежит вся мира красота

В глазах, искусств через коварства.

Иль в мрачном фонаре любуюсь, звезды зря

Бегущи в тишине по синю волн стремленью:

Так солнцы в воздухе, я мню, текут горя,

Премудрости ко прославленью.

Иль смотрим, как вода с плотины с ревом льет

И, движа машину, древа на доски делит;

Как сквозь чугунных пар столпов на воздух бьет,

Клокоча огнь, толчет и мелет.

Иль любопытны, как бумажны руны волн

В лотки сквозь игл, колес, подобно снегу, льются

В пушистых локонах, и тьмы вдруг веретен

Марииной рукой прядутся.

Иль как на лен, на шелк цвет, пестрота и лоск,

Все прелести, красы, берутся с поль царицы;

Сталь жесткая, глядим, как мягкий, алый воск,

Куется в бердыши милицы.

И сельски ратники как, царства став щитом,

Бегут с стремленьем в строй во рыцарском убранстве

"За веру, за царя мы, - говорят, - помрем,

Чем у французов быть в подданстве".

Иль в лодке вдоль реки, по брегу пеш, верхом,

Качусь на дрожках я соседей с вереницей;

То рыбу удами, то дичь громим свинцом,

То зайцев ловим псов станицей.

Иль стоя внемлем шум зеленых, черных волн,

Как дерн бугрит соха, злак трав падет косами,

Серпами злато нив, - и ароматов полн

Порхает ветр меж нимф рядами.

Иль смотрим, как бежит под черной тучей тень

По копнам, по снопам, коврам желто-зеленым

И сходит солнышко на нижнюю степень

К холмам и рощам сине-темным.

Иль, утомясь, идем скирдов, дубов под сень:

На бреге Волхова разводим огнь дымистый;

Глядим, как на воду ложится красный день,

И пьем под небом чай душистый.

Забавно! в тьме челнов с сетьми как рыбаки,

Ленивым строем плыв, страшат тварь влаги стуком;

Как парусы суда и лямкой бурлаки

Влекут одним под песнью духом.

Прекрасно! тихие, отлогие брега

И редки холмики, селений мелких полны,

Как, полосаты их клоня поля, луга,

Стоят над током струй безмолвны.

Приятно! как вдали сверкает луч с косы

И эхо за лесом под мглой гамит народа,

Жнецов поющих, жниц полк идет с полосы,

Когда мы едем из похода.

Стекл заревом горит мой храмовидный дом.

На гору желтый всход меж роз осиявая,

Где встречу водомет шумит лучей дождем,

Звучит музыка духовая.

Из жерл чугунных гром по праздникам ревет;

Под звездной молнией, под светлыми древами

Толпа крестьян, их жен вино и пиво пьет,

Поет и пляшет под гудками.

Но скучит как сия забава сельска нам,

Внутрь дома тешимся столиц увеселеньем;

Велим талантами родных своих детям

Блистать: музыкой, пляской, пеньем.

Амурчиков, харит плетень иль хоровод,

Заняв у Талии игру и Терпсихоры,

Цветочные венки пастух пастушке вьет, -

А мы на них и пялим взоры.

Там с арфы звучный порывный в души гром,

Здесь тихогрома с струн смягченны, плавны тоны

Бегут, - и в естестве согласия во всем

Дают нам чувствовать законы.

Но нет как праздника, и в будни я один,

На возвышении сидя столпов перильных,

При гуслях под вечер, челом моих седин

Склонясь, ношусь в мечтах умильных, -

Чего в мой дремлющий тогда не входит ум?

Мимолетящи суть все времени мечтаньи:

Проходят годы, дни, рев морь и бурей шум

И всех зефиров повеваньи.

Ах! где ж, ищу я вкруг, минувший красный день?

Победы слава где, лучи Екатерины?

Где Павловы дела? - Сокрылось солнце, - тень!..

Кто весть и впредь полет орлиный?

Вид лета красного нам Александров век;

Он сердцем нежных лир удобен двигать струны;

Блаженствовал под ним в спокойстве человек,

Но мещет днесь и он перуны.

Умолкнут ли они? - Сие лишь знает тот,

Который к одному концу все правит сферы;

Он перстом их своим как строй какой ведет,

Ко благу общему склоняя меры.

Он корни помыслов, он зрит полет всех мечт

И поглумляется безумству человеков:

Тех "свещает мрак, тех помрачает свет,

И днешних, и грядущих веков.

Грудь россов утвердил, как стену, он в отпор

Темиру новому под Пултуском, Прейсш-Лау;

Младых вождей расцвел победами там взор,

И скрыл орла седого славу.

Так самых светлых звезд блеск меркнет от нощей.

Что жизнь ничтожная? Моя скудельна лира!

Увы! и даже прах спахнет моих костей

Сатурн крылами с тленна мира.

Разрушится сей дом, засохнет бор и сад,

Не воспомянется нигде и имя Званки;

Но сов, сычей из дупл огнезеленый взгляд

И разве дым сверкнет с землянки.

Иль нет, Евгений! ты, быв некогда моих

Свидетель песен здесь, взойдешь на холм тот

страшный,

Который тощих недр и сводов внутрь своих

Вождя, волхва, гроб кроет мрачный,

От коего как гром катается над иим

С булатных ржавых врат, и сбруи медной гулы

Так слышны под землей, как грохотом глухим

В лесах трясясь, звучат стрел тулы.

Так, разве ты, отец! святым твоим жезлом

Ударив об доски, заросши мхом, железны,

И свитых вкруг моей могилы змей гнездом

Прогонишь - бледну зависть - в бездны;

Не аря на колесо веселых, мрачных дней,

На возвышение, на пониженье счастья,

Единой правдою меня в умах людей

Чрез Клии воскресишь согласья.

Так, в мраке вечности она своей трубой

Удобна лишь явить то место, где отзывы

От лиры моея шумящею рекой

Неслись чрез холмы, долы, нивы.

Ты слышал их, - и ты, будя твоим пером

Потомков ото сна, близ Севера столицы,

Шепнешь в слух страннику, в дали как тихий гром:

"Здесь бога жил певец, Фелицы".

Бессмертие души (1796 г.)

Умолкни, чернь непросвещенна,

Слепые света мудрецы!

Небесна истина, священна!

Твою мне тайну ты прорцы.

Вещай: я буду ли жить вечно?

Бессмертна ли душа моя?

Се слово мне гремит предвечно:

Жив Бог!— Жива душа твоя!

Жива душа моя! и вечно

Она жить будет без конца;

Сиянье длится беспресечно,

Текуще света от Отца.

От лучезарной единицы,

В ком всех существ вратится круг,

Какие ни текут частицы,

Все живы, вечны: — вечен дух.

Дух тонкий, мудрый, сильный, сущий

В единый миг и там, и здесь,

Быстрее молнии текущий

Всегда, везде и вкупе весь,

Неосязаемый, незримый,

В желаньи, в памяти, в уме

Непостижимо содержимый,

Живущий внутрь меня и вне.

Дух, чувствовать, внимать способный,

Все знать, судить и заключать;

Как легкий прах, так мир огромный

Вкруг мерить, весить, исчислять;

Ревущи отвращать перуны,

Чрез бездны преплывать морей,

Сквозь своды воздуха лазурны

Свет черпать солнечных лучей;

Могущий время скоротечность,

Прошедше с будущим вязать;

Воображать блаженство, вечность,

И с мертвыми совет держать;

Пленяться истин красотою,

Надеяться бессмертным быть:

Сей дух возможет ли косою

Пресечься смерти и не жить?

Как можно, чтобы Царь всемирный,

Господь стихий и вещества —

Сей дух, сей ум, сей огнь эфирный,

Сей истый образ Божества —

Являлся с славою такою,

Чтоб только миг в сем свете жить,

Потом покрылся б вечной тьмою?

Нет, нет!— сего не может быть.

Не может быть, чтоб с плотью тленной,

Не чувствуя нетленных сил,

Противу смерти разъяренной

В сраженье воин выходил;

Чтоб властью Царь не ослеплялся,

Судья против даров стоял,

И человек с страстьми сражался,

Когда бы дух не укреплял.

Сей дух в Пророках предвещает,

Парит в Пиитах в высоту,

В Витиях сонмы убеждает,

С народов гонит слепоту;

Сей дух и в узах не боится

Тиранам правду говорить:

Чего бессмертному страшиться?

Он будет и за гробом жить.

Премудрость вечная и сила,

Во знаменье чудес своих,

В персть земну душу, дух вложила,

И так во мне связала их,

Что сделались они причастны

Друг друга свойств и естества:

В сей водворился мир прекрасный

Бессмертный образ Божества!

Бессмертен я!— и уверяет

Меня в том даже самый сон;

Мои он чувства усыпляет,

Но действует душа и в нём;

Оставя неподвижно тело,

Лежащее в моем одре,

Он свой путь совершает смело,

В стихийной пролетая пре.

Сравним ли и прошедши годы

С исчезнувшим, минувшим сном:

Не все ли виды нам природы

Лишь бывших мечт явятся сонм?

Когда ж оспорить то не можно,

Чтоб в прошлом време не жил я:

По смертном сне так непреложно

Жить будет и душа моя.

Как тьма есть света отлученье:

Так отлученье жизни, смерть.

Но коль лучей, во удаленье,

Умершими нельзя почесть:

Так и души, отшедшей тела,

Она жива,— как жив и свет;

Превыше тленного предела

В своем источнике живет.

Я здесь живу,— но в целом мире

Крылата мысль моя парит;

Я здесь умру,— но и в эфире

Мой глас по смерти возгремит.

О! естьли б стихотворство знало

Брать краску солнечных лучей,

Как ночью бы луна, сияло

Бессмертие души моей.

Но если нет души бессмертной:

Почто ж живу в сем свете я?

Что в добродетели мне тщетной,

Когда умрет душа моя?

Мне лучше, лучше быть злодеем,

Попрать закон, низвергнуть власть,

Когда по смерти мы имеем

И злой и добрый равну часть.

Ах, нет!— коль плоть разрушась тленна

Мертвила б наш и дух с собой,

Давно бы потряслась вселенна,

Земля покрылась кровью, мглой;

Упали б троны, царствы, грады

И все погибло б зол в борьбе:

Но дух бессмертный ждет награды

От правосудия себе.

Дела и сами наши страсти,

Бессмертья знаки наших душ.

Богатств алкаем, славы, власти;

Но, все их получа, мы в ту ж

Минуту вновь — и близ могилы —

Не престаем еще желать;

Так мыслей простираем крылы,

Как будто б ввек не умирать.

Наш прах слезами оросится,

Гроб скоро мохом зарастет:

Но огнь от праха в том родится,

Надгробну надпись кто прочтет;

Блеснет,— и вновь под небесами

Начнет свой феникс новый круг;

Все движется, живет делами,

Душа бессмертна, мысль и дух.

Как серный пар прикосновеньем

Вмиг возгорается огня,

Подобно мысли сообщеньем

Возможно вдруг возжечь меня;

Вослед же моему примеру

Пойдет отважно и другой:

Так дел и мыслей атмосферу

Мы простираем за собой!

И всяко семя, роду сродно

Как своему приносит плод:

Так всяка мысль себе подобно

Деянье за собой ведёт.

Благие в мире духи, злые

Суть вечны чада сих семен;

От них те свет, а тьму другие,

В себя приемлют, жизнь, иль тлен.

Бываю весел и спокоен,

Когда я сотворю добро;

Бываю скучен и расстроен,

Когда соделаю я зло:

Отколь же радость чувств такая?

Отколь борьба и перевес?

Не то ль, что плоть есть персть земная,

А дух — влияние небес?

Отколе, чувств но насыщенье,

Объемлет душу пустота?

Не оттого ль, что наслажденье

Для ней благ здешних суета?

Что есть для нас другой мир краше,

Есть вечных радостей чертог?

Бессмертие стихия наша,

Покой и верьх желаний — Бог!

Болезнью изнуренна смертной

Зрю мужа праведна в одре,

Покрытого уж тенью мертвой;

Но при возблещущей заре

Над ним прекрасной, вечной жизни

Горе он взор возводит вдруг,

Спеша в объятие отчизны,

С улыбкой испускает дух.

Как червь, оставя паутину

И в бабочке взяв новый вид,

В лазурну воздуха равнину

На крыльях блещущих летит,

В прекрасном веселясь убранстве,

С цветов садится на цветы:

Так и душа, небес в пространстве,

Не будешь ли бессмертна ты?

О нет!— бессмертие прямое —

В едином Боге вечно жить,

Покой и счастие святое

В его блаженном свете чтить.

О радость!— О восторг любезный!

Сияй, надежда, луч лия,

Да на краю воскликну бездны:

Жив Бог!— Жива душа моя!

ОСЕНЬ ВО ВРЕМЯ ОСАДЫ ОЧАКОВА (1788)

Спустил седой Эол Борея С цепей чугунных из пещер; Ужасные криле расширя, Махнул по свету богатырь; Погнал стадами воздух синий, Сгустил туманы в облака, Давнул — и облака расселись, Пустился дождь и восшумел.

Уже румяна Осень носит Снопы златые на гумно, И роскошь винограду просит Рукою жадной на вино. Уже стада толпятся птичьи, Ковыль сребрится по степям; Шумящи красно-желты листьи Расстлались всюду по тропам.

В опушке заяц быстроногий, Как колпик поседев, лежит; Ловецки раздаются роги, И выжлиц лай и гул гремит. Запасшися крестьянин хлебом, Ест добры щи и пиво пьет; Обогащенный щедрым небом, Блаженство дней своих поет.

Борей на Осень хмурит брови И Зиму с севера зовет, Идет седая чародейка, Косматым машет рукавом;

И снег, и мраз, и иней сыплет И воды претворяет в льды; От хладного ее дыханья Природы взор оцепенел.

Наместо радуг испещренных Висит по небу мгла вокруг, А на коврах полей зеленых Лежит рассыпан белый пух. Пустыни сетуют и долы, Голодны волки воют в них; Древа стоят и холмы голы, И не пасется стад при них.

Ушел олень на тундры мшисты, И в логовище лег медведь; По селам нимфы голосисты Престали в хороводах петь; Дымятся серым дымом домы, Поспешно едет путник в путь, Небесный Марс оставил громы И лег в туманы отдохнуть.

Российский только Марс, Потемкин, Не ужасается зимы: По развевающим знаменам Полков, водимых им, орел Над древним царством Митридата Летает и темнит луну; Под звучным крил его мельканьем То черн, то бледн, то рдян Эвксин.

Огонь, в волнах не угасимый, Очаковские стены жрет, Пред ними росс непобедимый И в мраз зелены лавры жнет; Седые бури презирает, На льды, на рвы, на гром летит, В водах и в пламе помышляет: Или умрет, иль победит.

Мужайся, твердый росс и верный, Еще победой возблистать! Ты не наемник, сын усердный; Твоя Екатерина мать, Потемкин вождь, бог покровитель; Твоя геройска грудь твой щит, Честь мзда твоя, вселенна зритель, Потомство плесками гремит.

Мужайтесь, росски Ахиллесы, Богини северной сыны! Хотя вы в Стикс не погружались, Но вы бессмертны по делам. На вас всех мысль, на вас всех взоры, Дерзайте ваших вслед отцов! И ты спеши скорей, Голицын! Принесть в твой дом с оливой лавр.

Твоя супруга златовласа, Пленира сердцем и лицом, Давно желанного ждет гласа, Когда ты к ней приедешь в дом; Когда с горячностью обнимешь Ты семерых твоих сынов, На матерь нежны взоры вскинешь И в радости не сыщешь слов.

Когда обильными речами Потом восторг свой изъявишь, Бесценными побед венцами Твою супругу удивишь; Геройские дела расскажешь Ее ты дяди и отца, И дух и ум его докажешь И как к себе он влек сердца.

Спеши, супруг, к супруге верной, Обрадуй ты, утешь ее; Она задумчива, печальна, В простой одежде, и, власы Рассыпав по челу нестройно, Сидит за столиком в софе;

И светло-голубые взоры Ее всечасно слезы льют.

Она к тебе вседневно пишет: Твердит то славу, то любовь, То жалостью, то негой дышит То страх ее смущает кровь; То дяде торжества желает, То жаждет мужниной любви, Мятется, борется, вещает: Коль долг велит, ты лавры рви!

В чертоге вкруг ее безмолвном Не смеют нимфы пошептать; В восторге только музы томном Осмелились сей стих бряцать. Румяна Осень! радость мира! Умножь, умножь еще твой плод! Приди, желанна весть! — и лира Любовь и славу воспоет.

АНАКРЕОНТИЧЕСКИЕ ПЕСНИ

(привожу 2 стихотворения)