71. Социалистический реализм как эстетический феномен и его современные научные интерпретации. Концепция личности в творчестве н.А.Островского, а.А.Фадеева, а.Н. Толстого.

Характер лит. процесса советского времени определеляет новые отношения между лит-рой и властью. Советская власть была с самого начала склонна рассматривать лит-ру как явление партийно-государственной жизни. Литературе навязывались несвойственные ей функции: пропагандистская и идеологическая.

В результате была реализована идея партийного руководства всеми формами литературной жизни, которая была сформулирована Лениным в 1905 году в статье «Партийная организация и партийная литература». Политическое давление вызвало деформацию лит. процесса. На первых порах в 20е годы идет борьба двух сил: естественная тенденция многогранного развития литературы (группировки: Серапионовы братья, Перевал, новокрест. поэты и др.) и полтика партии.

Появление множества писем, постановлений и резолюций ВКП(б): «О пролеткультах» (1920), «О политике власти в области художественной литературы», «Оп перестройках литературно-художественных организаций».

Лекция Голубкова:

Политика огосударствления ставила цель создания общей эстетической системы. Это невозможно, потому что литература движется противоречиями между направлениями. Но становление СР сверху совпало и с имманентными процессами лит развития реалистической эстетики.

СР исторически обусловленное и эстетически оформленное явление.

Реалистическая эстетика нуждалась в обновлении, картина мира изменилась (открытие фрейдизма, юнг, бахтин, эйзенштейн). Появился новый реализм, адаптированный к новой реальности. Это Тихий Дон, Жизнь Клима Самгина и тд. Рядом с новым реализмом формируется эстетика нормативизма с антигуманистическим пафосом, вместо типизации нормативные характеры в нормативных обстоятельствах. Эти два течения не разделяют и в 1934 году закрепляют за обоими название СР. В 30-е годы — сосуществование, 40-50 — нормативизм вытесняет.

Борис Ефимович Гройс рассматривает соцреализм как продолжение русского авангарда. Гюнтер и Кларк – как феномен советской ментальности (восприятие времени, пространства, боль­шой и малой семьи).

Фадеев «Разгром» — концепция революции в утопическом понимании. Все герои ведомы в бой идеями, несоотносимыми с реальностью. Мечик отрицает реальное бытие, герой отвергает любовь Вари, партизан. Высшая социальная необходимость важнее абстрактного гуманизма (отбирают свинью у корейца). Партизаны по приказу Левинсона убивают Фролова.

Включенность человека в исторический процесс, утверждение его контактов с макросредой обесценивает героя, он лишается самоценности и оказывается значим постольку, поскольку способствует историческому движению вперед. Финалистская концепция истории девальвация человеческой жизни. Ценность грядущего в сравнении с собственной личностью и он готов сознательно жертвовать собой.

Функции лит-ры СР: не исследование реальных конфликтов и противоречий, а создание модели идеального будущего. Цель лит-ры СР: средство мифологизации действительности с целью ее переустройства, воспитание нового человека.

Остается только нейтральный стиль в лит-ре СР, «классическое слово» в противоположность орнаментализму и сказу (в 30е гг.сказ объявляется РАППовцеми натурализмом, а орнаментализм – формализмом) ориентировалась на монологический тип повествования. Нейтральный стиль становится авторитетным и перерождается в авторитарный (в 30е-50е). Нейтральный стиль: нет двуплановости, нет социальной ориентировки на группу, нет сложных нагромождений приемов, ясен, прост, тяготеет к правильному порядку слов, если и ставит вопросы – то только риторические (под ними понималось очевидное к ответу), то есть принципиально не ставит проблем. То есть в творческие задачи художника не входило создание образа повествователя как такового – ориентация на нормы языка. Инертность, смысловая завершенности и окостенелось. Литература соцреализма не знает жанра полифонического и диалогического романа. Писатели стиля: Горький, Фадеев, Леонов, А. Толстой.

Также под вопрос были поставлены формы условной образности, гротеска. Утверждение жизнеподобной поэтики. Борьба с остатками эстетики символизма, имажинизма, футуризма

В 40-х: монологичность, доминирование авторского мировосприятия, отказ от автономного существования персонажа и самостоятельности его стилевой зоны, разрушение контакта с устно-разговорной речью.

Из книги «Соцреалистический канон» (статья Гюнтера «Тоталитарное государство как синтез искусств»):

Театрализация действительности, создавалась видимость единодушия фиктивного мира, где ложь и правда сливались неразделимо. Тоталитарные культуры противоречат принципам авангарда, застывание в монументальном классицизме. 20е г – лаборатория по экспериментам по созданию СР. Четкое деление на ценное и вредное в культуре, борьба со всевозможными врагами. Тоталитарный синтез искусств стремится к гладкости, все постороннее либо удаляется, либо поглощается ею. Пункты тоталитарной эстетики: 1) Сверхреализм (мифология в реалистических одеждах) Искусство — отражение революционной действительности. 2)Монументальность. Подавить все индивидуальное. Роскошность, плодородие, радость жизни. 3) Классицизм. Тяга к порядку. Классическое как нормальное, здоровое по сравнению с декадентским, вырождающимся. 4) Народность. Народ — дополнение к вождю. 5) Героизм. Динамическое начало, железно-стальная символика. Его личный характер, его идеалы, мысли и чувства лишены самоценности. Он экстравертно устремлен вперед, энтузиаст.

Гройс. «Полуторный стиль: Соцреализм между модернизмом и постмодернизмом»:

Соцреализм —это модернизм особого рода, вписанный в глобальную модернистскую культуру того времени. Центр оппозиция модернизма: высокая культура/массовая культура. СР определяется советское/несоветское. Советское как автономное, так же как и высокое, но СР апроприирует культурные формы в несвойственных для обычного функц-ия контекстах, что сходно с постмодернизмом.

Кларк: «Соцреализм и сакрализация пространства»:

Перманентное очищение пространства, создание канонического образца. Вертикальная метафоричность «Все выше и выше». Монументальность вождя.

Лекции:

Поэтика литературы соц. реализма (далее – СР) предполагала наличие ЧУДА в повседневной жизни. Реальные физические и биологические законы отступают. Чудо в жизнеподобной поэтике трансформируется менее очевидно. Например, в романе Ажаева «Далеко от Москвы» герои несут зимой на большое расстояние на плечах провода, чтобы восстановить разрушенную телеграфную сеть. Если подсчитать, какой вес должен нести каждый, получается пять тонн. Но, разумеется, это завуалировано.

Учебник:

Кульминация в развитии мифотворчества – 30-е гг, отчасти годы войны. Нужно различать социалистический реализм (порождение сознательных усилий государства подчинить себе литературу) и литературу социалистического выбора (стихийные устремления писателей, одушевленных идеей социализма). Нам интересно именно второе (первое – взращенный феномен), так как оно создало мифологию советского Космоса, модель единства человека и мира. Мифотворчество было призвано гармонизировать хаос, воцарившийся в безрелигиозном обществе, утратившем традиционные нравственные ориентиры. Создание советской идеомифологической системы во многом увенчалосьт успехом благодаря тому, что лит-ра социалистического выбора соотнесла соц. Идеи с архетипами бессознательного, с языческой и христианской мифологией в их переплетении.

Сохраняется только внешняя связь с реалистической эстетикой жизнеподобия, реальные закономерности общ. жизни не исслед-ся. Ориентация на перенесение историч. реальности во внеисторич. мифологизирован. пространство.

В 60-е гг. Поспелов предложил термин «нормативизм» - худ. освоение действит-ти в духе социалистического идеала. Но применение этого термина игнорирует мифологизацию как специфическую природу пересоздания действит-ти.

Лит-ра социалистич. выбора была явлением органическим – основана на иллюзиях массового сознания.

У истоков советской идеомифологической системы – «Неделя» и «Завтра» Либединского, «Шоколад» Тарасова-Родионова, «Чапаев» Фурманова, «Железный поток» Серафимовича, «Цемент» Гладкова, «Разгром» Фадеева и др. Воссоздали ситуацию гражданской войны и последующего восстановления. Трактовка революции и реконструкции как акта творения, воплощения мечты о справедливости, сострадании, единении. Мотив жертвенного служения социуму, которое предавало смысл индивидуальному бытию, спасало от экзистенциального отчаяния. Но авторы не уходили от изображения противоречий действит-ти, изображали своих персонажей с грехами, с мелочами. Особенно – первая редакция «Цемента». Они обратились к внутреннему миру «кожаных курток» (большевиков), попытались передать своеобразие духовного склада революционера 20-х гг.

Эти произведения раннего этапа определили теологичность модели советского искусства, то есть концепции, согласно которой все в мире устроено целесообразно и всякое развитие является осуществлением заранее предопределенных Богом (не в нашем случае) или природой целей.

Начало 20-х гг. – трансформация Идеи. Новое поколение молодых писателей: Фадеев, Катаев, Зарудин, Ильин, Островский. Практическое воплощение идеи жизнетворчества – вторжение в жизнь с помощью создания второй мифологизированной реальности, чтобы одухотворить повседневность.

Созданная в 30-е гг. литература социалистического выбора стала и порождением советской цивилизации, и ее Демиургом. Создан образ советского Космоса – эстетическ. пространства, мифологизированный хар-р кот-го должен воздействовать на обществен. сознание – то, что не преподается в школах, но вдыхается незаметно, как воздух. Ради выполнения этой задачи была разработана целая идеомифологическая система.

1. Миф о создании нового мира.

Представление о пластичности действит-ти, ее податливости организующей воле человека, возможности революционного пересоздания.

Центральная – ситуация преображения мира. Материал – разные эпохи (от «Петра Первого» Толстого до гражданской войны в «Как закалялась сталь» и коллективизации в «Поднятой целине»).

Мифологема преображения требовала создание разного рода непреодолимых с точки зрения здравого смысла препятствий: технич. отсталость России, происки врагов, неподвижность крестьянского быта.

Сопутствующий миф:

2. Миф о победе над Временем.

Отрицание прошлого, затрудняющего движение вперед, восприятие настоящего как начала истинной истории, будущее – в ряд абсолютных ценностей, искупающее любые жертвы в настоящем.

Образ преодоления времени – В. Катаев, роман «Время, вперед!». В основе сюжета – история рекорда, поставленного бетонщиками на коксохимкомбинате Магнистроя. Символический образ Страны, ринувшейся в Завтра, схватка людей со Временем.

3. Миф о едином пространстве Страны Советов.

Преображением охвачены разные уголки страны. Миф разрабатывали очеркисты в 30-е гг: Колосов, Ильин, Итин, И.Катаев, Лоскутов и др. Советский космос: на Днепре – электростанция, на Урале – металлургич. завод и т.д. Макс Зингер – полярная тематика, Итин – о Заполярье, Горбатов – «Обыкновенная Арктика». Лоскутов – пустыня Кара_Кум. Еще – Кубань, Комсомольск-на-Амуре, Петрозаводск и т.д. Очеркисты сводили воедино факты, принадлежавшие разным сферам советского пространства. Стремление, чтобы читатель ощутил себя гражданином этого мира – в многообразии его национального, культурного, климатического облика. Формирование образа советской страны как единого Большого Дома.

4. Героический миф о защитнике обездоленных и демиурге нового мироздания.

Тип героической личности + архетипы отца, Родины-матери, героических детей, врага. Центральное место – ориентация на героический миф о Прометее. (!!!)

Еще у раннего Горького. Жертвенность (парадоксальное сближ-е с христианск. мифологией), строитель новой жизни, преодолевающий препятствия и несущий людям благо (мотив прометеева огня).

Пример такой личности – «Как закалялась сталь» Островского. (Павка Корчагин). Любопытно: парадоксальным образом атеистическая и антиклерикальная по сути книга строится как канонический религиозный текст: восприятие веры, фанатическое служение ей, аскеза, физические страдания, «смерть» и новое рождение в литературном труде, направленном на воспитание и поучение потомков.

Толстой «Петр Первый» - другой пример подобной личности.

Создание пантеона героев.

Роман-биография о героях гражданской войны: «Пархоменко» Вс. Иванова, «Хлеб» А. Толстого, «Кочубей» Первенцева, «Я – сын трудового народа» В. Катаева, «Мы, русский народ» Вс.Вишневского и др.

+ Автобиографическая повесть В.Катаева «Белеет парус одинокий».

5. Миф о советском народе.

Мифология советской эпохи должна была привить массам высокую самооценку, создать культ «великого советского народа», способного не просто на выживание, а на прорыв в будущее. Важная роль – исторический роман: «Петр Первый» Толстого, «Разин Степан» Чапыгина, «Емельян Пугачев» Шишкова и др. Пересмотр прошлого, акцентирование в русской истории героических деяний народа.

Результаты воздействия лит-ры социалистического выбора на нравственный облик поколения 30-40-х гг. продемонстрировала война. Новый этап в судьбе литературы социалистич. выбора – «Молодая гвардия» Фадеева. Роман включает мифологемы 30-х гг., в частности, миф о счастливом довоенном прошлом, о мудром отце, о модели гос-ва как большой и дружной семье, + миф о счастливом послевоенном будущем.

Можно еще почитать про производственный и колхозный роман, но только как примеры, в целом, ничего нового там нет.

Послевоенный этап в развитии литературы социалистического выбора.

Востребован терапевтический эффект сказки со счастливым концом, находящемся на противоположном полюсе по сравнению с героикой жертвенной смерти. Дилогия С.Бабаевского «Кавалер Золотой Звезды» и «Свет над землей» (49-50). Это – образцовая утопия с сильным влиянием фольклорной традиции. Герой сказки действует не для себя, так и герой этой книги – Тутаринов – действует в интересах всего района. Звезда Героя – сказочное волшебное средство.

В отличие от «американской мечты» о достижении индивидуального благополучия отечественный вариант мечты подразумевал идеал всеобщего счастья, восходящего к идеалу соборности, к христ. представлением о райском блаженстве всех праведников, при том что возможность стать праведником имелась у каждого.

В послевоенное десятилетие – угасание мифопорождающих возможностей СР.

Советская идеомифологическая система создала в 30-е гг. Большой стиль. (уют, уверенность, красота, дает ответы на все вопросы

Таким образом,

главная мифологическая составляющ. – акт творения.

Доминантная мифологема – героический миф, самая динамичная фигура – защитник и культ. герой.

Глубина воздействия обусловлена обращением к «коллективному бессознательному».

Современные интерпретации литературы СР (нормативизма):

В настоящее время предприняты очень интересные попытки описать не с идеологической, но с собственно эстетической точки зрения феномен нормативизма. Прежде всего эти попытки при­надлежат зарубежным исследователям. Б. Гройс, например, скло­нен рассматривать соцреализм как продолжение русского авангар­да, X. Гюнтер, как и К. Кларк, рассматривает глобальные прояв­ления соцреалистической эстетики 30—50-х годов как феномен советской ментальности (восприятие времени, пространства, боль­шой и малой семьи). Фундаментальный труд, подводящий итог и одновременно открывающий интереснейшую перспективу изучения социалистического реализма как историко-культурного феномена 1920-1950-х годов, представляет собой издание «Соцреалистический канон». Характерным, однако, является тот факт, что его ав­торы строят свои концепции не столько на анализе художественного литературного материала, сколько, скорее, на исследовании партий­но-политической печати, журналистики, литературно-критических, публицистических или философских работ. Это косвенно подтверж­дает нашу мысль о том, что вовсе не вся литература социалистичес­кого реализма была нормативной, что крупные художники принад­лежали, скорее, к собственно реалистической эстетике.

Еще о соц. реализме (2-ой вар-т ответа, краткий):

Социалистический реализм — художественный метод литературы и искусства, построенный на социалистической концепции мира и человека. По мысли этой концепции художник должен был служить своими произведениями строительству социалистического общества. Следовательно, соцреализм должен был отображать жизнь в свете идеалов социализма. Понятие «реализм» — литературное, а понятие «социалистический» — идеологическое. Сами по себе они противоречат друг другу, но в этой теории искусства они сливаются. В результате образовались нормы и критерии, диктуемые Коммунистической партией, и художник, будь он писатель, скульптор или живописец, обязан был творить в соответствии с ними.

Литература социалистического реализма являлась инструментом партийной идеологии. Писатель трактовался как «инженер человеческих душ». Своим талантом он должен был влиять на читателя как пропагандист. Он воспитывал читателя в духе Партии и вместе с тем поддерживал её в борьбе за победу коммунизма. Субъективные действия и устремления личностей героев произведений соцреализма должны были быть приведены в соответствие с объективным ходом истории.

В центре произведения обязательно должен был стоять положительный герой:

• Он — идеальный коммунист и пример для социалистического общества.

• Он — прогрессивный человек, которому чужды сомнения души.

Ленин следующим образом выражал мысль о том, что искусство должно стоять на стороне пролетариата: «Искусство принадлежит народу. Глубочайшие родники искусства могут быть найдены среди широкого класса трудящихся... Искусство должно быть основано на их чувствах, мыслях и требованиях и должно расти вместе с ними». Кроме того, он уточнил: «Литература должна стать партийной... Долой литераторов беспартийных. Долой литераторов сверхчеловеков! Литературное дело должно стать частью общепролетарского дела, винтиками и колесиками одного единого великого социал-демократического механизма, приводимого в движение всем сознательным авангардом всего рабочего класса».

Концепция личности в творчестве Н.А.Островского, А.А.Фадеева, А.Н. Толстого

Островский и Толстой

Из учебника Голубкова:

В создании социалистической литературы и выработке стратегии воспитания коммунистических идей немалую роль сыграли вчерашние участники революции. Творческое переосмысление их подвигов стало предметом мифологизации в книге Н.А. Островского (1904-1936) «Как закалялась сталь» (1932-1934), автора, которой предложил экстремальную модель личности героического типа и ее пути из жизни в литературу, т е. создал не только героическую сагу, но и необычный вариант романа о художнике и его романе.

Островский восторженно принял Октябрь, в июле 1919 г вступил в комсомол, пятнадцати лет ушел добровольцем на фронт. Сражался в дивизии Г. Котовского, затем в 1-й Конной армии Буденного. Осенью 1920 г. был тяжело ранен. После демобилизации служил в органах ВЧК. На строительстве узкокелейки, которая должна была обеспечить подвоз дров в Киев, бросился, спасая лесосплав, в ледяную воду, заболел тифом. В двадцать лет его настигла неизлечимая болезнь — окамене­ние суставов и позвоночника, которое переросло в прогресси­рующий паралич и в 1927 г. навсегда приковало его к постели. В 1929 г. Островский ослеп.

Писать начал с 1927 г. В 1930 г. написал роман «Как закалялась сталь».

Образ Павки Корчагина, «самого любимого из всех положительных героев», выражал идею самопожертвования во имя равенства и братства, идею победы человека, вооруженного идеей, над судьбой. Как говорил сам автор, «человек является челове­ком, если он собран вокруг какой-либо настоящей идеи. Тогда он живет не по частям., а единым целым».

Образ Корчагина поставлен в центр повествования, на протяжении которого происходит политическое и человеческое становление героя, его движение от стихийных выступле­ний против несправедливости к сознательному выбору революционного пути. Схема, намеченная еще Горьким в романе «Мать» и многократно испольюванняя в произведениях социалистического реализма (от Морозки у Фадеева до бедняков, осознающих благо колхозной жизни, у Шолохова), в романе Островского пред­стает, можно сказать, в своем классическом варианте. От дет­ских проявлений классовой ненависти (сцена с попом) через череду испытаний, которые требуют невероятного напряже­ния воли, аскезы, самоотречения, до полной потери здоровья и кристаллизации веры и воли, а далее — к возвращению в строй с романом о себе и своем поколении. Таков жизненный путь героя, история его духовного восхождения.

Парадоксальным образом атеистическая и антиклерикаль­ная по сути книга (от сцены мести попу до знаменитых слов о том, что «жизнь дается человеку один раз и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы...» и т.д.) строится как канонический религиозный текст восприятие «веры» (через наставничество Жухрая), фанатиче­ское служение ей, физические страдания, «смерть» (бо­лезнь, отнявшая движение и зрение), а затем новое рождение в литературном труде, направленном на воспитание и поуче­ние потомков. Комментируя мифологемы, проступающие в «Евангелии от Николая», современный исследователь заявляет даже, что «герой здесь выступает одновременно в двух ипоста­сях: и Христа, и собственного евангелиста».

Как видим, Островский не только создал образ борца (и героя, и жертвы) за новый строй жизни, но и мифологизиро­вал тип писателя, характерный для кульминационного момен­та в судьбе литературы социалистического выбора, создал свой вариант романа о романе, рожденном жизнью и возвращаю­щемся в жизнь.

Экстраординарный вариант судьбы Корчагина обретал сим­волический смысл: в тот момент, когда Островский писал свой роман, жизнь отторгала «идейных» революционеров, неспо­собных войти в «новый класс», а позиция Островского, соз­давшего миф о первоначальных целях борьбы, поддержала в общественном сознании идеалы первых лет революции.

Миф о Павке Корчагине вошел в мифологию советской эпохи наряду с мифами о Чапаеве, стахановцах, челюскинцах. Герой Островского стал для тысяч его читателей воплощением того идеала, который стихийно вызревал в общественном со­знании. Даже Платонов (в статье «Павел Корчагин»), творчество которого находилось в диалогических отношениях с советской мифологией, писал в свое время: «Без Корчагиных ничего нельзя сделать на земле действительно серьезного и существенного».

На ином материале и ином художественном уровне уда­лось воплотить миф о русском Прометее А. Толстому. Поста­вив в центр повествования героический характер, человека больших страстей, личность, творившую историю и саму себя, писатель, не слишком погрешив против фактов, предъявил блистательное художественное решение задачи, не дававшееся большинству его современников («Петр Первый», 1928-1944). Вместе с тем появление «Петра» знаменовало трансформирова­ние идеологической системы, движение от классовых ценно­стей к общенациональным, от революционного эгалитаризма к сакральности власти, от интернационализма к идее империи.

Об Островском из семинаров:

Детство Корчагина проходит под знаком "отшвыривания". Отсюда в душе Павки появляется ощущение постоянной отверженности, духовной ущемленности. Униженность рождает ответную злобу, которая заполняет все пустоты его души. Уязвленная гордость концентрируется, когда возникает первая любовь к социально недоступной красавице. В это время характер Павки уже построен на желании, ощущении всеобщей конечной справедливости, которой нет. К этому надо добавить и желание достичь целостности. У Павки, по сути, нет корней, нет нормального быта, его жизнь — постоянное кочевье. В жизни нет цели, которая объединила бы его всего. Переломными для Павки становятся слова Жухрая: «Как ты, братишка, насчет большевистской партии и коммунистической идеи рассматриваешь?» Важнейшее слово — идея — найдено.

Остроевский создает своеобразную концепцию личности: он наделяет своего героя житийными чертами. Итак, опыт Корчагина - житийный. Удивительно, что он постоянно сталкивается со смертью и судьба испытывает его: он болеет, вести о его пропаже кажутся многими известиями о его смерти, он ранен, контужен, но все равно он выживает и продолжает жить дальше. Даже на смертном одре он все равно горит идеей достойно завершить эту жизнь, во многом перекликаясь с автором произведения. Корчагин пишет книгу автобиографического плана, как и сам Островский.

На Павла Корчагина должны ориентироваться все, включая самую передовую молодежь.

Фрагмент из статьи А. Платонова «Павел Корчагин»:

Так кто же такой был Корчагин — Островский? Его любили все женщины, которые живут и проходят в романе, его полюбил теперь весь наш советский народ, к нему обратятся за помощью и другие народы, когда узнают его. Он был самым нежным, мужественным и верным сыном рабочего народа. И в наши годы, когда фашизм стремится отравить весь мир ложью, шпионажем, предательством, разобщить людей в одиночестве, чтобы обессилить и поработить их, чтобы навсегда был «слезами залит мир безбрежный», — в наши решающие годы Корчагин есть доказательство, что жизнь неугасима, что заря прогресса человечества еще только занялась на небосклоне истории. Мы еще не знаем всего, что скрыто в нашем человеческом существе, и Корчагин открыл нам тайну нашей силы. Мы помним, как это было. Когда у Корчагина — Островского умерло почти все его тело, он не сдал своей жизни, — он превратил ее в счастливый дух и в действие литературного гения и остался работником, не поддавшись отчаянию гибели. И с «малым телом» оказалось можно исполнить большую жизнь. Ведь если нельзя жить своим телом, если оно разбито, изувечено борьбой за освобождение рабочего класса, то надо и оказалось, что — можно превратиться даже в дух, но жизни никогда не сдавать, иначе она достанется врагу.

Литературный секретарь говорит Корчагину: «Чего вы хмуритесь, товарищ Корчагин? Ведь написано же хорошо!» — «Нет, Галя, плохо», — отвечает Корчагин.

Написано хорошо, товарищ Островский. И мы вам навеки благодарны, что вы жили вместе с нами на свете, потому что, если бы вас не существовало, мы все, ваши читатели, были бы хуже, чем мы есть.

Из лекций Кормилова:

«Павел Корчагин» А. Платонова

Корчагин - товарищ и современник Островского. Одна из наиболее удавшихся попыток соц. человека. В романе – рождение нового человека. Входит в жизнь, в ощущение народа. Мы чувствуем добрые, и жестокие силы, способствующие его формированию. К. окружен своими по духу людьми. Любовь согласуется с самым человечным и общественным поведением. Главное в борьбе – сохранить друг друга. Жизненное творчество добра.

***

Все придавали значение роману Островского «Как закалялась сталь». Оптимистико-трагический пафос. В первых рецензиях отмечалась сила воздействия на современников. Образ Корчагина противопоставлялся персонажам, капитулировавшим под воздействием обстоятельств. Затем исследовали оптимистически-трагедийный пафос, как, например, в статье «Счастье Корчагина» (авторы – Бачелис И. и Трегуб С., 1944).

Фадеев

В «Разгроме» романтико-трагическая трактовка героя времени лишена тем не менее трагического мессианства. Суть происходящего видится автору в преодолении разрыва между героем и людьми обыкновенными, способными к одухотворению.

А.А.Фадеев (1901-1956) – член партии с 1918г, в 1919г уходит в партизаны. Начал писать «Разгром» в 23 года, хотел рассказать о своем поколении, о его необычной судьбе. Сюжет связан с одним из драматических моментов в истории партизанского движения на Дальнем Востоке. В его основе гибель красного отряда, отстаивающего здесь Советскую власть, - ситуация, мотивирующая героизм и жертвенность. Сюжет подобен евангельской притче о зерне, которое, чтобы прорасти и дать плоды, должно непременно погибнуть. Автор вводит в роман героя, который близок ему по мироощущению и жизненному опыту. Левинсон ведет партизан в бой, разделяет с ними все сложности походной жизни. О личности героя дает представление сцена в лесу, когда отступающий отряд попадает в трясину и Левинсон усилием воли заставляет людей гатить болото и тем спасает их. Но герой, чей опыт, воля и воинское умение раскрываются в драматической ситуации, дан не только в этом действии, но и в развертывающемся перед читателем течении его внутренней жизни. Автор акцентирует человечность командира по отношению к подчиненным, эмоциональную слитность с ними и готовность взять на себя ответственность за их судьбы.

Изображая борьбу партизан, Фадеев часто отдает внимание личным отношения между героями. Автор вводит героев в такие вечные ситуации, как любовь, дружба, одиночество, предательство. Автор стремится испытать героев на способность к самоотречению, к пробуждению от нравственной спячки, к выходу из социального небытия. Фокусом изображения героев и критерием их оценки становится способность к движению от одного полюса (грязь и бедность) к другому – новый, прекрасный, сильный и добрый человек.

Самым важным для Фадеева оказывается процесс духовного освобождения, который идет в мироощущении людей, рожденных жалкой и бедной жизнью. Знаком освобождения становится стремление Вари к еще неясным ей самой красивым человеческим отношениям, детское желание Бакланова подражать Левинсону, неудовлетворенность Морозки самим собой и его неожиданная способность к подвигу ради спасения отряда.

Героическая ситуация у Фадеева становится обстоятельством, вызывающим подъем личного самосознания, рождение романтических устремлений. Писателя привлекает человек, для которого высшей формой бытия оказывается творчество в сфере социальных отношений (Левинсон), тогда как для традиционного романтического сознания такими формами были любовь, природа, искусство. Герой Фадеева, стоящий, по мысли автора, в преддверии земли обетованной, призван осуществить функцию защиты людей, превратить хаос в Космос. Вместе с тем Фадеев вводит в роман историю падения романтика индивидуалистического склада (Мечик). В его образе отражается характерное для литературы этого круга недоверие к рефлектирующей личности, для которой неорганично приобщение к коллективистским ценностям. Особенно занимает писателя пробуждение романтических устремлений в обыкновенном герое, который пребывал как бы вне истории. Таков Морозка, в котором пробуждается желание осмысления жизни. Такова Варя с ее жаждой вырваться из круга биологического существования. Оказывается, что персонажей «Разгрома» объединяет не только героическая, но и идейно-нравственная ситуация, выступающая в роли катализатора романтических устремлений людей.

Фадеев не смог простить себе, что отдал свой талант в жертву административной работе, поэтому в мае 1956г он покончил с собой.

Краткие содержания:

Островский «Как закалялась сталь».

Атобиографический роман Николая Островского разделён на две части, каждая из которых содержит по девять глав: детство, отрочество и юность; затем зрелые годы и болезнь.

За недостойный поступок (насыпал священнику махры в тесто) кухаркина сына Павку Корчагина выгоняют из школы, и он попадает «в люди». «Заглянул мальчик в самую глубину жизни, на её дно, в колодезь, и затхлой плесенью, болотной сыростью пахнуло на него, жадного ко всему новому, неизведанному». Когда в его маленький городок вихрем ворвалась ошеломляющая весть «Царя скинули», Павлу вовсе некогда было думать об учёбе, он тяжело работает и по-мальчишески, не раздумывая, прячет оружие вопреки запрету со стороны шефов внезапно нахлынувшей неметчины. Когда губернию заливает лавина петлюровских банд, он становится свидетелем множества еврейских погромов, заканчивавшихся зверскими убийствами.

Гнев и возмущение часто охватывают юного смельчака, и он не может не помочь матросу Жухраю, другу своего брата Артема, работавшего в депо. Матрос не раз по-доброму беседовал с Павлом: «У тебя, Павлуша, есть все, чтобы быть хорошим бойцом за рабочее дело, только вот молод ты очень и понятие о классовой борьбе очень слабое имеешь. Я тебе, братишка, расскажу про настоящую дорогу, потому что знаю: будет из тебя толк. Тихоньких да примазанных не люблю. Теперь на всей земле пожар начался. Восстали рабы и старую жизнь должны пустить на дно. Но для этого нужна братва отважная, не маменькины сынки, а народ крепкой породы, который перед дракой не лезет в щели, как таракан, а бьёт без пощады». Умеющий драться, крепкий и мускулистый Павка Корчагин спасает из-под конвоя Жухрая, за что его самого по доносу хватают петлюровцы. Павке не был знаком страх обывателя, защищающего свой скарб (у него ничего не было), но обычный человеческий страх захватил его ледяной рукой, особенно когда он услышал от своего конвоира: «Чего его таскать, пане хорунжий? Пулю в спину, и кончено». Павке стало страшно. Однако Павке удаётся спастись, и он прячется у знакомой девушки Тони, в которую влюблён. К сожалению, она интеллигентка из «класса богатых»: дочь лесничего.

Пройдя первое боевое крещение в боях гражданской войны, Павел возвращается в город, где создана комсомольская организация, и становится её активным членом. Попытка затащить в эту организацию Тоню проваливается. Девушка готова ему подчиняться, но не до конца. Слишком расфранчённой она приходит на первое комсомольское собрание, и ему тяжело её видеть среди выцветших гимнастёрок и кофточек. Дешёвый индивидуализм Тони становится непереносимым Павлу. Необходимость разрыва была ясна им обоим... Непримиримость Павла приводит его в ЧК, тем более в губернии её возглавляет Жухрай. Однако чекистская работа действует на нервы Павла весьма разрушающе, учащаются его контузионные боли, он часто теряет сознание, и после короткой передышки в родном городе Павел едет в Киев, где тоже попадает в Особый отдел под руководство товарища Сегала.

Вторая часть романа открывается описанием поездки на губконференцию с Ритой Устинович, Корчагина назначают ей в помощники и телохранители. Одолжив у Риты «кожаную куртку», он протискивается в вагон, а потом через окно втаскивает молодую женщину. «Для него Рита была неприкосновенна. Это был его друг и товарищ по цели, его политрук, и все же она была женщиной. Он это впервые ощутил у моста, и вот почему его волнует так её объятье. Павел чувствовал глубокое ровное дыхание, где-то совсем близко её губы. От близости родилось непреодолимое желание найти эти губы. Напрягая волю, он подавил это желание». Не в силах совладать со своим чувством, Павел Корчагин отказывается от встреч с Ритой Устинович, обучающей его политграмоте. Мысли о личном отодвигаются в сознании юноши ещё дальше, когда он принимает участие в строительстве узкоколейки. Время года трудное — зима, комсомольцы работают в четыре смены, не успевая отдыхать. Работу задерживают бандитские налёты. Кормить комсомольцев нечем, одежды и обуви тоже нет. Работа до полного надрыва сил заканчивается тяжёлой болезнью. Павел падает, сражённый тифом. Самые близкие друзья его, Жухрай и Устинович, не имея о нем сведений, думают, что он умер.

Однако после болезни Павел снова в строю. В качестве рабочего он возвращается в мастерские, где не только упорно трудится, но ещё и наводит порядок, заставляя комсомольцев вымыть и почистить цех к вящему недоумению начальства. В городке и по всей Украине продолжается классовая борьба, чекисты ловят врагов революции, подавляют бандитские налёты. Молодой комсомолец Корчагин совершает немало добрых дел, защищая на заседаниях ячейки своих товарищей, а на тёмных улицах — подруг по партии.

«Самое дорогое у человека — это жизнь. Она даётся ему один раз, и прожить её надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жёг позор за подленькое и мелочное прошлое и чтобы, умирая, мог сказать: вся жизнь, все силы были отданы самому прекрасному в мире — борьбе за освобождение человечества. И надо спешить жить. Ведь нелепая болезнь или какая-нибудь трагическая случайность могут прервать её».

Став свидетелем множества смертей и убивая сам, Павка ценил каждый прожитый день, принимая партийные приказы и уставные распоряжения как ответственные директивы своего бытия. Как пропагандист он принимает участие и в разгроме «рабочей оппозиции», называя «мелкобуржуазным» поведение своего родного брата, и тем более в словесных атаках на троцкистов, осмелившихся выступать против партии. Его не желают слушать, а ведь товарищ Ленин указывал, что надо делать ставку на молодёжь.

Когда в Шепетовке стало известно, что умер Ленин, тысячи рабочих стали большевиками. Уважение партийцев продвинуло Павла далеко вперёд, и однажды он оказался в Большом театре рядом с членом ЦК Ритой Устинович, с удивлением узнавшей, что Павел жив. Павел говорит, что он её любил, как Овод, человек мужественный и безгранично выносливый. Но у Риты уже есть друг и трёхлетняя дочурка, а Павел болен, и его отправляют в санаторий ЦК, тщательно обследуют. Однако тяжёлая болезнь, приведшая к полной неподвижности, прогрессирует. Никакие новые лучшие санатории и больницы не в состоянии его спасти. С мыслью о том, что «надо остаться в строю», Корчагин начинает писать. Рядом с ним хорошие добрые женщины: сначала Дора Родкина, потом Тая Кюцам. «Хорошо ли, плохо ли он прожил свои двадцать четыре года? Перебирая в памяти год за годом, Павел проверял свою жизнь как беспристрастный судья и с глубоким удовлетворением решил, что жизнь прожита не так уж плохо... Самое главное, он не проспал горячих дней, нашёл своё место в железной схватке за власть, и на багровом знамени революции есть и его несколько капель крови».

Фадеев «Разгром»

Командир партизанского отряда Левинсон приказывает ординарцу Морозке отвезти пакет в другой отряд. Морозке не хочется ехать, он предлагает послать кого-нибудь другого; Левинсон спокойно приказывает ординарцу сдать оружие и отправляться на все четыре стороны. Морозка, одумавшись, берет письмо и отправляется в путь, заметив, что «уйтить из отряда» ему никак нельзя.

Далее следует предыстория Морозки, который был шахтёром во втором поколении, все в жизни делал бездумно — бездумно женился на гулящей откатчице Варе, бездумно ушёл в восемнадцатом году защищать Советы. На пути к отряду Шалдыбы, куда ординарец и вёз пакет, он видит бой партизан с японцами; партизаны бегут, бросив раненого парнишку в городском пиджачке. Морозка подбирает раненого и возвращается в отряд Левинсона.

Раненого звали Павлом Мечиком. Очнулся он уже в лесном лазарете, увидел доктора Сташинского и медсестру Варю (жену Морозки). Мечику делают перевязку. В предыстории Мечика сообщается, что он, живя в городе, хотел героических подвигов и поэтому отправился к партизанам, но, когда попал к ним, разочаровался. В лазарете он пытается разговориться со Сташинским, но тот, узнав, что Мечик был близок в основном с эсерами-максималистами, не расположен говорить с раненым. Мечик не понравился Морозке сразу, не понравился и позже, когда Морозка навещал свою жену в лазарете. На пути в отряд Морозка пытается украсть дыни у сельского председателя Рябца, но, застигнутый хозяином, вынужден ретироваться. Рябец жалуется Левинсону, и тот приказывает забрать у Морозки оружие. На вечер назначен сельский сход, чтобы обсудить поведение ординарца. Левинсон, потолкавшись между мужиками, понимает окончательно, что японцы приближаются и ему с отрядом нужно отступать. К назначенному часу собираются партизаны, и Левинсон излагает суть дела, предлагая всем решить, как быть с Морозкой. Партизан Дубов, бывший шахтёр, предлагает выгнать Морозку из отряда; это так подействовало на Морозку, что тот даёт слово, что больше ничем не опозорит звание партизана и бывшего шахтёра. В одну из поездок в лазарет Морозка догадывается, что у его жены и Мечика возникли какие-то особенные отношения, и, никогда не ревновавший Варю ни к кому, на этот раз чувствует злобу и к жене, и к «маменькиному сынку», как он называет Мечика.

В отряде все считают Левинсона человеком «особой, правильной породы». Всем кажется, что командир все знает и все понимает, хотя Левинсон испытывал сомнения и колебания. Собрав со всех сторон сведения, командир приказывает отряду отступать. Выздоровевший Мечик приходит в отряд. Левинсон распорядился выдать ему лошадь — ему достаётся «слезливая, скорбная кобыла» Зючиха; обиженный Мечик не знает, как обходиться с Зючихой; не умея сойтись с партизанами, он не видит «главных пружин отрядового механизма». Вместе с Баклановым его послали в разведку; в деревне они наткнулись на японский патруль и в перестрелке убили троих. Обнаружив основные силы японцев, разведчики возвращаются в отряд.

Отряду нужно отступать, нужно эвакуировать госпиталь, но нельзя брать с собой смертельно раненного Фролова. Левинсон и Сташинский решают дать больному яду; Мечик случайно слышит их разговор и пытается помешать Сташинскому — тот кричит на него, Фролов понимает, что ему предлагают выпить, и соглашается.

Отряд отступает, Левинсон во время ночёвки идёт проверять караулы и разговаривает с Мечиком — одним из часовых. Мечик пытается объяснить Левинсону, как ему (Мечику) плохо в отряде, но у командира остаётся от разговора впечатление, что Мечик «непроходимый путаник». Левинсон посылает Метелицу в разведку, тот пробирается в деревню, где стоят казаки, забирается во двор дома, где живёт начальник эскадрона. Его обнаруживают казаки, сажают его в сарай, наутро его допрашивают и ведут на площадь. Там вперёд выходит человек в жилетке, ведя за руку испуганного пастушонка, которому Метелица накануне в лесу оставил коня. Казачий начальник хочет «по-своему» допросить мальчика, но Метелица бросается на него, стремясь его задушить; тот стреляет, и Метелица погибает.

Казачий эскадрон отправляется по дороге, его обнаруживают партизаны, устраивают засаду и обращают казаков в бегство. Во время боя убивают коня Морозки; заняв село, партизаны по приказу Левинсона расстреляли человека в жилетке. На рассвете в село направляется вражеская конница, поредевший отряд Левинсона отступает в лес, но останавливается, так как впереди трясина. Командир приказывает гатить болото. Перейдя гать, отряд направляется к мосту, где казаки устроили засаду. Мечик отправлен в дозор, но он, обнаруженный казаками, боится предупредить партизан и бежит. Ехавший за ним Морозка успевает выстрелить три раза, как было условлено, и погибает. Отряд бросается на прорыв, остаётся девятнадцать человек.

Толстой «Петр Первый»

К концу XVII в. после смерти государя Федора Алексеевича в России начинается борьба за власть. Бунтуют стрельцы, подстрекаемые царевной Софьей и её любовником, честолюбивым князем Василием Голицыным. Стало в Москве два царя — малолетние Иван Алексеевич и Петр Алексеевич, а выше их — правительница Софья. «И все пошло по-старому. Ничего не случилось. Над Москвой, над городами, над сотнями уездов, раскинутых по необъятной земле, кисли столетние сумерки — нищета, холопство, бездолье».

В те же годы в деревне, на землях дворянина Василия Волкова, живёт крестьянская семья Бровкиных. Старший, Ивашка Бровкин, берет с собой в Москву сына Алешку; в столице, испугавшись наказания за пропавшую упряжь, Алеша сбегает и, познакомившись с ровесником Алексашкой Меншиковым, начинает самостоятельную жизнь, пристраивается торговать пирогами. Однажды Алексашка Меншиков удит рыбу на Яузе возле Лосиного острова и встречает мальчика в зелёном нерусском кафтане. Алексашка показывает царю Петру (а это именно он) фокус, без крови прокалывает иглой щеку. Они тут же расстаются, не зная, что встретятся вновь и уже не расстанутся до смерти...

В Преображенском, где живут подрастающий Петр и его мать Наталья Кирилловна, тихо и скучно. Молодой царь томится и находит отдушину в Немецкой слободе, где знакомится с живущими в России иноземцами и среди них — с обаятельным капитаном Францем Лефортом (в услужении у которого к тому времени находится Алексашка Меншиков) и, кроме того, влюбляется в Анхен, дочь зажиточного виноторговца Монса. Чтобы остепенить Петрушу, мать Наталья Кирилловна женит его на Евдокии Лопухиной. В Преображенском Петр весь отдаётся учениям с потешным войском, прообразом будущей российской армии. Капитан Федор Зоммер и другие иностранцы всячески поддерживают его начинания. Алексашку царь забирает к себе постельничим, и ловкий, проворный и вороватый Алексашка становится влиятельным посредником между царём и иноземцами. Он устраивает своего приятеля Алешу Бровкина в «потешное» войско барабанщиком, помогает ему и впредь. Случайно встретив в Москве своего отца, Алеша даёт ему денег. С этого малого капитала у хозяйственного мужика Ивана Бровкина дела сразу идут в гору, он выкупается из крепостной зависимости, становится купцом, его — через Алексашку и Алешу — знает сам царь. Дочь Бровкина Саньку Петр выдаёт за Василия Волкова, бывшего господина Бровкиных. Это уже предвестие больших перемен в государстве («Отныне знатность по годности считать» — будущий девиз царя Петра). Начинается новый стрелецкий бунт в пользу Софьи, но Петр с семьёй и приближёнными уходит из Преображенского под защиту стен Троицкого монастыря. Мятеж угасает, стрелецких главарей страшно пытают и казнят, Василия Голицына отправляют с семьёй в вечную ссылку в Каргополь, Софью запирают в Новодевичьем монастыре. Петр отдаётся разгулу, а его беременная жена Евдокия, мучась ревностью, занимается ворожбой, пытаясь извести проклятую разлучницу Монсиху. У Петра рождается наследник — Алексей Петрович, умирает мать Наталья Кирилловна, но трещина между Петром и Евдокией не исчезает.

Среди иностранцев про Петра ходят разные слухи, на него возлагают большие надежды. «Россия — золотое дно — лежала под вековой тиной... Если не новый царь поднимет жизнь, то кто же?» Франц Лефорт становится нужен Петру, как умная мать ребёнку. Петр начинает поход на Крым (предыдущий — Василия Голицына — закончился позорной неудачей); а часть армии идёт войной на турецкую крепость Азов. И этот поход кончился бесславно, но идёт время, Петр проводит свои реформы, трудно рождается новый, XVIII век. От непомерных тягот народ начинает разбойничать или уходит в леса к раскольникам, но и там их настигают государевы слуги, и люди сжигают себя в избах или церквях, чтобы не попасть в антихристовы руки. «Западная зараза неудержимо проникла в дремотное бытие... Боярство и поместное дворянство, духовенство и стрельцы страшились перемены (новые дела, новые люди), ненавидели быстроту и жестокость всего нововводимого... Но те, безродные, расторопные, кто хотел перемен, кто заворожённо тянулся к Европе... — эти говорили, что в молодом царе не ошиблись». Петр начинает строить в Воронеже корабли, и с помощью флота Азов все-таки взят, но это приводит к столкновению с могущественной Турецкой империей. Приходится искать союзников в Европе, и царь (под именем урядника Преображенского полка Петра Михайлова) едет с посольством в Кенигсберг, в Берлин, а потом в желанную его сердцу Голландию, в Англию. Там он живёт как простой мастеровой, овладевая необходимыми ремёслами. В его отсутствие в России начинается брожение: царь, дескать, умер, иностранцы подменили царя. Неукротимая Софья вновь подстрекает стрельцов к мятежу, но и этот бунт подавлен, а по возвращении Петра в Москву начинаются пытки и казни. «Ужасом была охвачена вся страна. Старое забилось по темным углам. Кончалась византийская Русь». Царицу Евдокию Федоровну отправляют в Суздаль, в монастырь, а её место занимает беззаконная «кукуйская царица» Анна Монс; её дом так на Москве и называют — царицын дворец. Умирает Франц Лефорт, но дело его живёт. В Воронеже закладываются все новые корабли, и вот уже целая флотилия плывёт в Крым, потом на Босфор, и турки ничего не могут поделать с новой, неизвестно откуда взявшейся морской силой России. Богач Иван Артемьич Бровкин занимается поставками в армию, у него большой дом, многие именитые купцы у него в приказчиках, сын Яков — на флоте, сын Гаврила — в Голландии, младший, получивший отменное образование Артамон — при отце. Александра, Санька, ныне знатная дама и грезит о Париже. А Алексей Бровкин влюбляется в царевну Наталью Алексеевну, сестру Петра, да и она к нему неравнодушна.

В 1700 г. молодой и храбрый шведский король Карл XII разбивает под Нарвой русские войска; у него сильнейшая армия, и уже кружится голова в предчувствии славы второго Цезаря. Карл занимает Лифляндию и Польшу, хочет броситься за Петром в глубь Московии, но генералы его отговаривают. А Петр мечется между Москвой, Новгородом и Воронежем, заново воссоздавая армию; строятся корабли, отливаются (из монастырских колоколов) новые пушки. Дворянская иррегулярная армия ненадёжна, теперь на её место набирают всех желающих, а от кабалы и мужицкой неволи желающих много. Под командованием Бориса Петровича Шереметева русские войска овладевают крепостью Мариенбург; среди пленных и солдат генерал-фельдмаршал замечает хорошенькую девушку с соломой в волосах («...видимо, в обозе уже пристраивались валять её под телегами...») и берет её экономкой, но влиятельный Александр Меншиков забирает красавицу Катерину себе. Когда Петр узнает об измене Анны Монс с саксонским посланником Кенгисеком, Меншиков подсовывает ему Катерину, которая приходится царю по сердцу (это будущая царица Екатерина I). «Конфузия под Нарвой пошла нам на великую пользу, — говорит Петр. — От битья железо крепнет, человек мужает». Он начинает осаду Нарвы, её защитник генерал Горн не желает сдавать город, что приводит к бессмысленным страданиям его жителей. Нарва взята яростным штурмом, в гуще боя виден бесстрашный Меншиков со шпагой. Генерал Горн сдаётся. Но: «Не будет тебе чести от меня, — слышит он от Петра. — Отведите его в тюрьму, пешком, через весь город, дабы увидел печальное дело рук своих...».

72. Романистика А.П.Платонова («Котлован», «Чевенгур»). Жанровое своеобразие, проблема художественного метода, языка. Типология персонажей. Организация повествования. Особенности мифопоэтического осмысления действительности.

Кормилов, учебник:

«Чевенгур» (1927–1929) единственный завершенный роман. Композиция осложнена отступлениями от основного сюжета мало связанными между собой. Но ввнутреннее единство романа очевидно.

Текст не разделен на главы. Но тематически 3 части: 1) «Происхождение мастера» и опубликована в 1929 г., 2) «Странствования Александра Дванова», 3) непосредственно «Чевенгур» — повествование о нем начинается с середины романа. Антиутопические тенденции в романе нарастают постепенно и последовательно.Главный герой романа Саша Дванов труженик по самой сущности души, философ, проповедующий «нормальную жизнь», без насилия человеческого естества идеями и властью.Образ Дванова постепенно усложняется: Саша был слаб от тоски по истине и от доброты, но вместе с тем бесстрашен, терпелив и вынослив.Чевенгур: ожидание немедленного прихода Рая, представление о коммунизме как о жизни, основанной на полном безделье, истреблении ценностей и имущества как пережитка, полная ликвидация эксплуатации, понятая как ликвидация буржуазных элементов (кулаков, купцов, вообще состоятельных людей), вера в чудо — при новой жизни можно воскрешать умерших, общность жен — «соратниц». Живут за счет уцелевших остатков пищи и от солнца — от его «лишней силы», исхудалые, в лохмотьях, без морали, без забот. Вместо товарищества — распад всяких нормальных человеческих взаимоотношений, «город сметен субботниками в одну кучу, но жизнь в нем находится в разложении на мелочи, и каждая мелочь не знает, с чем бы ей сцепиться, чтобы удержаться». Описание трагикомических сцен, происходящих в Чевенгуре, перемежаются с рассуждениями руководителей коммун: что такое коммунизм, что же «построили» они? Руководители — это фанатичный Чепурный, хитроумный и расчетливый Прохор Дванов, жестокий Пиюся и другие. Сюда же приехал Копенкин, а затем пришли Александр Дванов и Гопнер. «Усталый и доверчивый» Александр искал в Чевенгуре коммунизм, но «нигде его не видел». на Чевенгур налетели казаки, и он был разгромлен. Гибель Дванова: крушение надежд, отчаяние от разрушения на практике «великой идеи», безысходную печаль от утраты своих товарищей. Описания природы и окружающей героев обстановки в романе лаконичны, емки и насыщены чувством тоски и тревоги. Пейзажи некому зерцать, даже Александр Дванов убежден, что «природа все — таки деловое событие». Тем не менее изображения природы и пространства в романе встречаются нередко то в виде «пейзажей — обзоров», то как авторские ремарки, комментирующие ход событий или душевное состояние героев, то как образы — символы «вечной жизни», не замаранной человеческим существованием. Символ солнца: сквозной мотив в описании «новой жизни» в Чевенгуре. обыгрывается словосочетание революционной эпохи «солнце новой жизни». Причина крушения Чевенгура не только в том, что его устроители сделали своим идеалом безделье и аморальное поведение, в «Котловане» люди ожесточенно, непрерывно работают. Однако труд остается бесплодным. «Труд есть совесть» — писал Платонов. Когда смысл и цели труда отрываются от личности, от человеческой души, от совести, сам труд становится либо ненужным придатком к «полной свободе», либо жестоким наказанием.Сложная структура: «роман становления человека», и «роман — путешествие», и «роман — испытание» — испытание человека и идеи (терминология Бахтина). «Котлован». Бродский: «первое, что следовало бы сделать, закрыв данную книгу, это отменить существующий миропорядок и объявить новое время». Платонова, по его мнению, «следовало бы признать первым сюрреалистом». Платонов «сам подчинил себя языку эпохи, увидев в нем такие бездны, заглянув в которые однажды, он уже более не мог скользить по литературной поверхности» «Поэтому Платонов непереводим», нельзя воссоздать этот язык, компрометирующий время, пространство, самую жизнь и смерть…

Авторская датировка повести «Котлован» — декабрь 1929–апрель 1930. Можно предположить, что события, описанные в повести, происходят в это время. Сюжет и композиция не сложные, но отсутствие дополнительных объяснений к ситуациям, событиям и мотивировкам поступков держит читателя в постоянном напряжении: Н. В. Корниенко: близко к жанру киносценария. Все произведение, целостное в своей глубинной художественной основе, в символике, выраженной самим названием внешне легко членится на цепь эпизодов, порой, кажется, не связанных логически между собой. В повести нет обозначения глав, однако писатель разрывами разделил текст на ряд картин и сцен. Без объяснений и мотивировок герои совершают поступки, ведущие к трагическим последствиям, Вощев и Прушевский — их внутренний мир раскрывается, остальные «непрозрачны», непонятны и автору, и читателю. Поступки их автоматические, непроизвольные, случайные, абсурдные.

Бессмысленный труд превращается в страшное наказание. Колхоз имени Генеральной Линии: Оргдвор и Оргдом. Апокалипсический смысл. идея ликвидировать кулачество как класс, посадив кулаков на плот и отправив их, словно по Лете, в море. «Плот» тоже символ как «котлован». Мотив ребенка как у Достоевского. Антиутопический смысл. Страшнее всего для Платонова, когда «во имя будущего» умирают дети.Мироустройство, остающееся без ребенка не имеет. Котлован — реальность, бездна, пропасть, бездонный провал, куда уходят люди; непрекращающийся процесс поглощения. Смысл его амбивалентен, работа в нем и бессмысленна, и неизбежна. Парадокс в том, что это — единственное место, где Вощев (как и другие) нашел себе питание и пристанище. Современными исследователями творчества Платонова «Котлован» и «Чевенгур» прочитываются в нескольких контекстах. 1) полоитический 2в контексте литературной борьбы, 3) философски: политическая сатира — только на поверхности текста, а главным является фундаментальная проблема — человек и мироздание, место человечества в космосе, проблема жизни и смерти, «живого» и «мертвого», беззащитности человеческой души и трагическое состояние духа.

Федоровские идеи: раскапывают постоянно покойников, идея, согласно которой именно в теле человека находится его сознание, его душа, и в сохранении тела нетронутым для распада и кроется путь к спасению личности, родилась в момент кризиса русского религиозного сознания. Концентрация героев на теле – следствие естественного человеческого стремления обрести связи с живыми и ушедшими – и наивное отождествление человека с телом. Оказавшись в онтологической пустоте и инстинктивно пытаясь ее преодолеть, человек обретает связи с прошлым, с любимыми, близкими или далекими, но жившими людьми, лишь через могилу, а не через память. Поэтому и движение в будущее оборачивается все той же могилой – будь то Саша Дванов или маленькая Настя.

Бродский «Катастрофы в воздухе»:

Платонов заводит русский язык в смысловой тупик или точнее обнаруживает тупиковую философию в самом языке. Стилистический экстремизм языка Платонова+ экстремальный характер человеческой ситуации, которая его интересует. Платонов хилиастический писатель, он обрушивается на революционную эсхатологию, заложенную в русском языке. Пишет на языке повышенной близости к Новому Иерусалиму. Утопия влияет на грамматику. Доводил свои слова до логического абсурдного конца. Платонов говорит о нации, ставшей в некотором смысле жертвой своего языка, а точнее – о самом языке, оказавшемся способным породить фиктивный мир и впавшем от него в грамматическую зависимость.

Гюнтер:

Чевенгур: метаутопия, в которой утопия и антиутопия вступают в бесплодный диалог. Однозначного сатирического изображения утопического мира нет. Милленаристская модель, возможно эти идеи Платонов почерпнул и Луначарского. Реалии послереволюционной России переплетаются с комплексом мотивов из хилиазма. Феномен странничества

Копенкин — тип пронизанного самоотверженной верой в идеал революционного энтузиаста, чья односторонность принимает безумные черты.

Дванов тоже странник, но он в отличие от них связан со своим отцом.

Тематика Страшного суда и конца света. Чепурный приветствует конец истории «конец движению несчастья в жизни» Коммунисты устраивают Страшный суд над буржуазией. Чевенгурское царство обнаруживает целый ряд сходствс золотым веком. Мотив солнца — многовековая традиция утопического мышления. Идеал целомудрия. Дванов и Копенкин представлены как девственники. У Копенкина все женщины сливаются с Розой: Копенкин любил мать и Розу одинаково. Космическая символика: солнце как гарант и двигатель утопии. В поисках правды, отец Дванова тонет в озере, Чепурный бросается в реку. Земля, глина символизирует угнетенное состояние бедных, Бог питается одной глиной и местами. Время в Чевернгуре двигается от полудня к вечеру. Дванов чувствует, что революция проходи как день и приближается вечер истории. То есть время не останавливается, и утопия превращается в историю.

Смерть ребенка является доказательством тщетности надежд на перемены в жизни. Совмещение лексики хилиазма и революции ведет к изобилию семантически сложных многозначных выражений.

Дванов симавтизирует бродягам бедянкам, но сам странник совершено особенный. Странничество Дванов обращено к более всеобщему идеалу, чем тот, который воплощает Чевенгур. Когда он видит, что хилиастическое движение в Чевенгуре ведет не к утопической структуре, а к распаду и хаосу, он возобновляет поиски истины. Возвращаясь, к озеру, месту поисков истины отцом, он приходит к исходной точке движения. Хилиастическое движение в Чевенгуре не привело к вожделенному исполнению истории, а возвратилось после горького опыта утраты иллюзий на новую спираль исторического времени.

Ничипоров, статья про язык:

«Чевенгур»оригинальное явление метапрозы ХХ в. Сквозные языковые рефлексии, «вживленные» в дискретную ткань романного повествования, вбирают в себя исследование как индивидуального, так и общественного сознания пореволюционной эпохи. Интуиции о законах языка становятся одним из значимых путей постижения психологии платоновских персонажей.

Краткое содержание «Чевенгур» (брифли): Через четыре года в пятый голод гнал людей в города или в леса — бывал неурожай. Захар Павлович оставался в деревне один. За долгую жизнь его рук не миновало ни одно изделие, от сковородки до будильника, но у самого Захара Павловича ничего не было: ни семьи, ни жилища. Однажды ночью, когда Захар Павлович слушал шум долгожданного дождя, он различил далёкий гудок паровоза. Утром он собрался и ушёл в город. Работа в паровозном депо открыла для него новый искусный мир — такой давно любимый, будто всегда знакомый, и он решил навсегда удержаться в нем.

У Двановых рождалось шестнадцать детей, уцелело семеро. Восьмым был приёмыш Саша, сын рыбака. Его отец утонул из интереса: хотел узнать, что бывает после смерти. Саша — ровесник одного из детей Двановых, Прошки. Когда в голодный год родилась ещё двойня, Прохор Абрамович Дванов сшил Саше мешок для подаяния и вывел его за околицу. «Все мы хамы и негодяи!» — правильно определил себя Прохор Абрамович, возвращаясь к жене и собственным детям. Саша зашёл на кладбище попрощаться с отцом. Он решил, как только наберёт полную сумку хлеба, вырыть себе землянку рядом с могилкой отца и жить там, раз у него нету дома.

Захар Павлович просит Прошку Дванова за рублёвку разыскать Сашу и берет его к себе в сыновья. Захар Павлович любит Сашу всей преданностью старости, всем чувством безотчётных, неясных надежд. Саша работает учеником в депо, чтобы выучиться на слесаря. Вечерами он много читает, а почитав, пишет, потому что не хочет в свои семнадцать лет оставлять мир ненареченным. Однако он чувствует внутри своего тела пустоту, куда, не задерживаясь, входит и выходит жизнь, как отдалённый гул, в котором невозможно разобрать слов песни. Захар Павлович, наблюдая за сыном, советует: «Не мучайся, Саш, — ты и так слабый...»

Начинается война, потом революция. В одну октябрьскую ночь, услышав стрельбу в городе, Захар Павлович говорит Саше: «Там дураки власть берут, — может, хоть жизнь поумнеет». Утром они отправляются в город и ищут самую серьёзную партию, чтобы сразу записаться в неё. Все партии помещаются в одном казённом доме, и Захар Павлович ходит по кабинетам, выбирая партию по своему разуму. В конце коридора за крайней дверью сидит один только человек — остальные отлучились властвовать. «Скоро конец всему наступит?» — спрашивает человека Захар Павлович. «Социализм, что ли? Через год. Сегодня только учреждения занимаем». «Тогда пиши нас», — соглашается обрадованный Захар Павлович. Дома отец объясняет сыну своё понимание большевизма: «Большевик должен иметь пустое сердце, чтобы туды все могло поместиться...»

Через полгода Александр поступает на открывшиеся железнодорожные курсы, а затем переходит в политехникум. Но скоро учение Александра Дванова прекращается, и надолго. Партия командирует его на фронт гражданской войны — в степной город Новохоперск. Захар Павлович целые сутки сидит с сыном на вокзале, ожидая попутного эшелона. Они уже обо всем переговорили, кроме любви. Когда Саша уезжает, Захар Павлович возвращается домой и по складам читает алгебру, ничего не понимая, но постепенно находя себе утешение.

В Новохоперске Дванов приучается к степной воюющей революции. Вскоре из губернии приходит письмо с приказом о его возвращении. По дороге он вместо сбежавшего машиниста ведёт паровоз — и на однопутной дороге состав сталкивается со встречным. Саша чудом остаётся жив.

Проделав большой и трудный путь, Дванов возвращается домой. Он сразу же заболевает тифом, выключаясь из жизни на восемь месяцев. Захар Павлович, отчаявшись, делает для сына гроб. Но летом Саша выздоравливает. К ним по вечерам приходит соседка, сирота Соня. Захар Павлович раскалывает гроб на топку, с радостью думая, что теперь впору не гроб, а детскую кроватку мастерить, потому что Соня скоро подрастёт и у них с Сашей могут быть дети.

Губком посылает Сашу по губернии — «искать коммунизм среди самодеятельности населения». Дванов идёт от одного селения к другому. Он попадает в руки к анархистам, у которых его отбивает небольшой отряд под командованием Степана Копенкина. Копенкин участвует в революции ради своего чувства любви к Розе Люксембург. В одном селении, куда заезжают Копенкин с Двановым, они встречают Соню, которая здесь учит в школе детей.

Дванов с Копенкиным, блуждая по губернии, встречают многих людей, каждый из которых по-своему представляет строительство новой, ещё неизвестной жизни. Дванов знакомится с Чепурным, председателем ревкома уездного города Чевенгур. Дванову нравится слово Чевенгур, которое напоминает ему влекущий гул неизвестной страны. Чепурный рассказывает о своём городе как о месте, в котором и благо жизни, и точность истины, и скорбь существования происходят сами собой по мере надобности. Хотя Дванов и мечтает вернуться домой и продолжить учёбу в политехникуме, но увлекается рассказами Чепурного о социализме Чевенгура и решает ехать в этот город. «Едем в твой край! — говорит Чепурному и Копенкин. — Поглядим на факты!»

Чевенгур просыпается поздно; его жители отдыхали от веков угнетения и не могли отдохнуть. Революция завоевала Чевенгурскому уезду сны и главной профессией сделала душу. Заперев свою лошадь Пролетарскую Силу в сарай, Копенкин идёт по Чевенгуру, встречая людей, бледных по виду и нездешних по лицу. Он спрашивает Чепурного, чем занимаются эти люди днём. Чепурный отвечает, что душа человека и есть основная профессия, а продукт её — дружба и товарищество. Копенкин предлагает, чтобы не было совсем хорошо в Чевенгуре, организовать немного горя, потому что коммунизм должен быть едким — для хорошего вкуса. Они назначают чрезвычайную комиссию, которая составляет списки уцелевших в революции буржуев. Чекисты их расстреливают. «Теперь наше дело покойное!» — радуется после расстрела Чепурный. «Плачьте!» — говорят чекисты жёнам убитых буржуев и уходят спать от утомления.

После расправы с буржуями Копенкин все равно не чувствует в Чевенгуре коммунизма, и чекисты принимаются выявлять полубуржуев, чтобы освободить жизнь и от них. Полубуржуев собирают в большую толпу и выгоняют из города в степь. Пролетарии, оставшиеся в Чевенгуре и прибывшие в город по призыву коммунистов, быстро доедают пищевые остатки буржуазии, уничтожают всех кур и питаются одной растительной пищей в степи. Чепурный ожидает, что окончательное счастье жизни выработается само собой в никем не тревожимом пролетариате, потому что счастье жизни — факт и необходимость. Один Копенкин ходит по Чевенгуру без счастья, ожидая приезда Дванова и его оценки новой жизни.

В Чевенгур приезжает Дванов, но не видит коммунизма снаружи: наверное, он скрылся в людях. И Дванов догадывается, почему большевики-чевенгурцы так желают коммунизма: он есть конец истории, конец времени, время же идёт только в природе, а в человеке стоит тоска. Дванов изобретает прибор, который должен солнечный свет обращать в электричество, для чего из всех рам в Чевенгуре вынули зеркала и собрали все стекло. Но прибор не работает. Построена и башня, на которой зажигают огонь, чтобы блуждающие в степи могли прийти на него. Но никто не является на свет маяка. Из Москвы приезжает товарищ Сербинов для проверки трудов чевенгурцев и отмечает их бесполезность. Чепурный объясняет это: «Так мы же работаем не для пользы, а друг для друга». В своём отчёте Сербинов пишет, что в Чевенгуре много счастливых, но бесполезных вещей.

В Чевенгур доставляют женщин — для продолжения жизни. Молодые чевенгурцы лишь греются с ними, как с матерями, потому что воздух уже совсем холодный от наступившей осени.

Сербинов рассказывает Дванову о своей встрече в Москве с Софьей Александровной — той самой Соней, которую Саша помнил до Чевенгура. Сейчас Софья Александровна живёт в Москве и работает на фабрике. Сербинов говорит, что она помнит Сашу, как идею. Сербинов молчит о своей любви к Софье Александровне.

В Чевенгур прибегает человек и сообщает, что на город движутся казаки на лошадях. Завязывается бой. Погибает Сербинов с мыслями о далёкой Софье Александровне, хранившей в себе след его тела, погибает Чепурный, остальные большевики. Город занят казаками. Дванов остаётся в степи над смертельно раненным Копенкиным. Когда Копенкин умирает, Дванов садится на его лошадь Пролетарскую Силу и трогает прочь от города, в открытую степь. Он едет долго и проезжает деревню, в которой родился. Дорога приводит Дванова к озеру, в глубине которого когда-то упокоился его отец. Дванов видит удочку, которую забыл на берегу в детстве. Он заставляет Пролетарскую Силу зайти в воду по грудь и, прощаясь с ней, сходит с седла в воду — в поисках той дороги, по которой когда-то прошёл отец в любопытстве смерти...

Захар Павлович приходит в Чевенгур в поисках Саши. Никого из людей в городе нет — только сидит у кирпичного дома Прошка и плачет. «Хочешь, я тебе опять рублёвку дам — приведи мне Сашу», — просит Захар Павлович. «Даром приведу», — обещает Прокофий и идёт искать Дванова.

«Чевенгур», цитаты:

Захар Павлович, отношение к машинам: На другой день Захар Павлович пришел в депо. Машинист-наставник, сомневающийся в живых людях старичок, долго всматривался в него. Он так больно и ревниво любил паровозы, что с ужасом глядел, когда они едут. Если б его воля была, он все паровозы поставил бы на вечный покой, чтоб они не увечились грубыми руками невежд. Он считал, что людей много, машин мало; люди – живые и сами за себя постоят, а машина – нежное, беззащитное, ломкое существо: чтоб на ней ездить исправно, нужно сначала жену бросить, все заботы из головы выкинуть, свой хлеб в олеонафт макать – вот тогда человека можно подпустить к машине, и то через десять лет терпения!

Для обоих – и для машиниста-наставника, и для Захара Павловича – природа, не тронутая человеком, казалась малопрелестной и мертвой: будь то зверь или дерево. Зверь и дерево не воз-21 буждали в них сочувствия своей жизни, потому что никакой человек не принимал участия в их изготовлении, – в них не было ни одного сознательного удара и точности мастерства.

Саша Дванов и отец:

Саша прокрался к могиле отца и залег в недорытой пещерке. Среди крестов он боялся идти, но близ отца уснул так же спокойно, как когда-то в землянке, на берегу озера.

Сын любопытного рыбака был настолько кроток, что думал, что все в жизни происходит взаправду. Когда ему отказывали в подаянии, он верил, что все люди не богаче его.

Саша уже год работал учеником в депо, чтобы выучиться на слесаря. К машинам и мастерству его влекло, но не так, как Захара Павловича. Его влечение не было любопытством, которое кончалось вместе с открытием секрета машины. Сашу интересовали машины наравне с другими действующими и живыми предметами. Он скорее хотел почувствовать их, пережить их жизнь, чем узнать.

Саша монотонно чувствовал, как движется солнце, проходят времена года и круглые сутки бегут поезда. Он уже забывал отца-рыбака, деревню и Прошку, идя вместе с возрастом навстречу тем событиям и вещам, которые он должен еще перечувствовать, пропустив внутрь своего тела. Себя самого, как самостоятельный твердый предмет, Саша не сознавал – он всегда воображал что-нибудь чувством, и это вытесняло из него представление о самом себе. Жизнь его шла безотвязно и глубоко, словно в теплой тесноте материнского сна. Им владели внешние видения, как владеют свежие страны путешественником. Своих целей он не имел, хотя ему минуло уже шестнадцать лет, зато он без всякого внутреннего сопротивления сочувствовал любой жизни – слабости хилых дворовых трав и случайному ночному прохожему, кашляющему от своей бесприютности, чтобы его услышали и пожалели. Саша слушал и жалел. Он наполнялся тем темным воодушевленным волнением, какое бывает у взрослых людей при единственной любви к женщине. Он выглядывал в окно за прохожим и воображал о нем, что мог. Прохожий скрывался в глуши тьмы, шурша на ходу тротуарными камешками, еще более безымянными, чем он сам. Дальние собаки лаяли страшно и гулко, а с неба изредка падали усталые звезды. Может быть, в самой гуще ночи, среди прохладного ровного поля шли сейчас куда-нибудь странники, и в них тоже, как и в Саше, тишина и погибающие звезды превращались в настроение личной жизни.

Сколько он ни читал и ни думал, всегда у него внутри оставалось какое-то порожнее место – та пустота, сквозь которую тревожным ветром проходит неописанный и нерассказанный мир. В семнадцать лет Дванов еще не имел брони над сердцем – ни веры в Бога, ни другого умственного покоя; он не давал чужого имени открывающейся перед ним безымянной жизни. Однако он не хотел, чтобы мир оставался ненареченным, – он только ожидал услышать его собственное имя из его же уст, вместо нарочно выдуманных прозваний.

Захар Павлович целые сутки сидел с Сашей на вокзале, поджидая попутного эшелона, и искурил три фунта махорки, чтобы не волноваться. Они уже обо всем переговорили, кроме любви. О ней Захар Павлович сказал стесняющимся голосом предупредительные слова:

– Ты ведь, Саш, уже взрослый мальчик – сам все знаешь... Главно, не надо этим делом нарочно заниматься – это самая обманчивая вещь: нет ничего, а что-то тебя как будто куда-то тянет, чего-то хочется... У всякого человека в нижнем месте целый империализм сидит...

Александр не мог почувствовать имперализма в своем теле, хотя нарочно вообразил себя голым.

Шумилин:

Утром Шумилин догадался, что, наверное, массы в губернии уже что-нибудь придумали, может, и социализм уже где-нибудь нечаянно получился, потому что людям некуда деться, как только сложиться вместе от страха бедствий и для усилия нужды.

Мужик-бог:

Оказывается, этот человек считал себя богом и все знал. По своему убеждению он бросил пахоту и питался непосредственно почвой. Он говорил, что раз хлеб из почвы, то в почве есть самостоятельная сытость – надо лишь приучить к ней желудок. Думали, что он умрет, но он жил и перед всеми ковырял глину, застрявшую в зубах. За это его немного почитали. Дванов проводил бога глазами без всякого осуждения. Бог уходил, не выбирая дороги, – без шапки, в одном пиджаке и босой; пищей его была глина, а надеждой – мечта.

Утром Дванов ел в сельсовете пшенную кашу и снова видел бога. Бог отказался от каши: что мне делать с нею, сказал он, если съем, то навсегда все равно не наемся.

В подводе Совет Дванову отказал, и бог указал ему дорогу на слободу Каверино, откуда до железной дороги двадцать верст.

– Попомни меня, – сказал бог и опечалился взором. – Вот мы навсегда расходимся, и как это грустно – никто не поймет. Из двух человек остается по одному! Но упомни, что один человек растет от дружбы другого, а я расту из одной глины своей души.

– Поэтому ты есть бог? – спросил Дванов.

Бог печально смотрел на него, как на не верующего в факт.

Дванов заключил, что этот бог умен, только живет наоборот; но русский – это человек двухстороннего действия: он может жить и так и обратно и в обоих случаях остается цел.

Копенкин: Дванов кликнул с крыльца и вернулся. Пришел Никита и еще один человек – малого роста, худой и с глазами без внимательности в них, хотя он уже на пороге увидел женщину и сразу почувствовал влечение к ней – не ради обладания, а для защиты угнетенной женской слабости. Звали его Степан Копенкин.

Копенкин всем поклонился, с напряженным достоинством опустив свою голову, и предложил Соне конфетку-барбариску, которую он возил месяца два в кармане неизвестно для кого.

– Никита, – сказал Копенкин редко говорящим, угрожающим голосом. – Свари кипятку на кухне, проведи эту операцию с Петрушей. Пошукай у себя меду – ты всякую дрянь грабишь: судить я тебя буду в тылу, гаду такую!

И вдруг Копенкин воодушевленно переменился. Он поднял чашку с чаем и сказал всем:

– Товарищи! Давайте выпьем напоследок, чтобы набраться силы для защиты всех младенцев на земле и в память прекрасной девушки Розы Люксембург! Я клянусь, что моя рука положит на ее могилу всех ее убийц и мучителей!

Чувства о Розе Люксембург так взволновали Копенкина, что он опечалился глазами, полными скорбных слез. Он неугомонно шагал и грозил буржуазии, бандитам, Англии и Германии за убийство своей невесты.

– Моя любовь теперь сверкает на сабле и в винтовке, но не в бедном сердце! – объявил Копенкин и обнажил шашку. – Врагов Розы, бедняков и женщин я буду косить, как бурьян!

Копенкин пошел на двор к своему коню. Конь обладал грузной комплекцией и легче способен возить бревна, чем человека. Привыкнув к хозяину и гражданской войне, конь питался молодыми плетнями, соломой крыш и был доволен малым. Однако, чтобы достаточно наесться, конь съедал по осьмушке делянки молодого леса, а запивал небольшим прудом в степи. Копенкин уважал свою лошадь и ценил ее третьим разрядом: Роза Люксембург, Революция и затем конь.

– Здорово, Пролетарская Сила! – приветствовал Копенкин сопевшего от перенасыщения грубым кормом коня. – Поедем на могилу Розы!

После победы Копенкин удовлетворился; он считал революцию последним остатком тела Розы Люксембург и хранил ее даже в малом. Замолчавший лесной сторож дал Копенкину и Дванову по ломтю хорошего хлеба и сел в отдалении. На вкус хлеба Копенкин не обратил внимания, – он ел, не смакуя, спал, не боясь снов, и жил по ближнему направлению, не отдаваясь своему телу

Достоевский: Достоевский обрадовался: он окончательно увидел социализм. Это голубое, немного влажное небо, питающееся дыханием кормовых трав. Ветер коллективно чуть ворошит сытые озера угодий, жизнь настолько счастлива, что – бесшумна. Осталось установить только советский смысл жизни. Для этого дела единогласно избран Достоевский; и вот – он сидит сороковые сутки без сна и в самозабвенной задумчивости; чистоплотные красивые девушки приносят ему вкусную пищу – борщ и свинину, но уносят ее целой обратно: Достоевский не может очнуться от своей обязанности.

Комунна Ханские Дворики

Дружба бедняка Нынче Копенкин начал с подхода, что цель коммуны «Дружба бедняка» – усложнение жизни, в целях создания запутанности дел и отпора всею сложностью притаившегося кулака. Когда будет все сложно, тесно и непонятно, – объяснял Копенкин, – тогда честному уму выйдет работа, а прочему элементу в узкие места сложности не пролезть. А потому, – поскорее закончил Копенкин, чтобы не забыть конкретного предложения, – а потому я предлагаю созывать общие собрания коммуны не через день, а каждодневно и даже дважды в сутки: во-первых, для усложнения общей жизни, а во-вторых, чтобы текущие события не утекли напрасно куда-нибудь без всякого внимания, – мало ли что произойдет за сутки, а вы тут останетесь в забвении, как в бурьяне...

Памятник революции: Лежачая восьмерка означает вечность времени, а стоячая двухконечная стрела – бесконечность пространства.

Дванов. Он в душе любил неведение больше культуры: невежество – чистое поле, где еще может вырасти растение всякого знания, но культура – уже заросшее поле, где соли почвы взяты растениями и где ничего больше не вырастет. Поэтому Дванов был доволен, что в России революция выполола начисто те редкие места зарослей, где была культура, а народ как был, так и остался чистым полем – не нивой, а порожним плодородным местом. И Дванов не спешил ничего сеять: он полагал, что хорошая почва не выдержит долго и разродится произвольно чем-нибудь небывшим и драгоценным, если только ветер войны не принесет из Западной Европы семена капиталистического б

урьяна.

Пашинцев: рыцарь.

Революционный заповедник товарища Пашинцева имени всемирного коммунизма. Вход друзьям и смерть врагам».

Деревня: Бандит глядел на Дванова и медленно думал – не для своего спасения, а вспоминая всю истину.

– Я левша. Выскочить не успел, а говорят – полк наступает, мне таково обидно стало одному помирать...

Дванов заволновался: он мог думать при всех положениях. Этот крестьянин подсказывал ему какую-то тщету и скорбь революции, выше ее молодого ума, – Дванов уже чувствовал тревогу бедных деревень, но написать ее словами не сумел бы.

«Глупость! – молча колебался Дванов. – Расстрелять его, как придет Копенкин. Трава растет, тоже разрушает почву: революция – насильная штука и сила природы... Сволочь ты!» – сразу и без последовательности изменилось сознание Дванова.

До Черновки от Калитвы было всего шесть верст, но Черновку всадники заметили, когда уже въехали на чье-то гумно. В то время Россия тратилась на освещение пути всем народам, а для себя в хатах света не держала.

Копенкин уже полюбил рябого Федора за его хозяйственное желание власти: тем более и Дванов говорил, что Советская власть – это царство множества природных невзрачных людей.

– Какая тебе власть? – сказал Копенкин. – Мы природная сила.

Пища с революцией не сживется:

А я тебе говорю, что все мы товарищи лишь в одинаковой беде. А будет хлеб и имущество – никакого человека не появится! Какая же тебе свобода, когда у каждого хлеб в пузе киснет, а ты за ним своим сердцем следишь! Мысль любит легкость и горе... Сроду-то было когда, чтоб жирные люди свободными жили?

Крестьяне: Не отбирают теперь? – спросил у крестьян Чепурный.

– Что-то не тронули: не то радоваться, не то горевать.

– А что?

– Да кабы хуже чего не пришло – лучше б отбирали пускай! Эта власть все равно жить задаром не даст.

Чепурный: Чепурный, обученный в Чевенгуре большому уму, замолчал. Несмотря на звание председателя ревкома, Чепурный этим званием не пользовался. Иногда, когда он, бывало, сидел в канцелярии, ему приходила в голову жалостная мысль, что в деревнях живут люди, сплошь похожие друг на друга, которые сами не знают, как им продолжать жизнь, и если не трогать их, то они вымрут; поэтому весь уезд будто бы нуждался в его умных заботах. Объезжая же площадь уезда, он убедился в личном уме каждого гражданина и давно упразднил административную помощь населению. Пожилой собеседник снова утвердил Чепурного в том простом чувстве, что живой человек обучен своей судьбе еще в животе матери и не требует надзора.

Копенкин: Где-то одиноко лежала она сейчас – под темным волнением весенней ночи, а в чулане валялись ее пустые башмаки, в которых она ходила, когда была теплой и живой.

– Роза! – сказал Копенкин своим вторым маленьким голосом.

Конь заржал в сарае, словно увидел путь, и хрястнул ногой по перекладине запора: он собирался вырваться на весеннее бездорожье и броситься наискосок к германскому кладбищу – лучшей земле Копенкина; та спертая тревога, которая томилась в Копенкине под заботами предсельсоветской бдительности и товарищеской преданностью Дванову, сейчас тихо обнажилась наружу. Конь, зная, что Копенкин близок, начал бушевать в сарае, сваливая на стены и запоры тяжесть громадных чувств, будто именно он любил Розу Люксембург, а не Копенкин.

Чепурный не мог скрыть своей яростной любви к Чевенгуру: он снял с себя шапку и бросил ее в грязь, затем вынул записку Дванова об отдаче рысака и истребил ее на четыре части.

– Нет, товарищ, Чевенгур не собирает имущества, а уничтожает его. Там живет общий и отличный человек, и, заметь себе, без всякого комода в горнице – вполне обаятельно друг для друга. А с рысаком – это я так: побывал в городе и получил в горсовете предрассудок, а на постоялом дворе – чужую вошь, что же ты тут будешь делать-то: скажи, пожалуйста!

– Покажь мне тогда Чевенгур, – сказал Копенкин. – Есть там памятник товарищу Розе Люксембург? Небось не догадались, холуи´?

– Ну, как же, понятно, есть: в одном сельском населенном пункте из самородного камня стоит. Там же и товарищ Либкнехт во весь рост речь говорит массам... Их-то вне очереди выдумали: если еще кто помрет – тоже не упустим!

– А как ты думаешь, – спросил Копенкин, – был товарищ Либкнехт для Розы что мужик для женщины, или мне так только думается?

– Это тебе так только думается, – успокоил Копенкина чевенгурец. – Они же сознательные люди! Им некогда: когда думают – то не любят. Что это: я, что ль, иль ты – скажи мне, пожалуйста!

Изучив статью о кооперации, Алексей Алексеевич прижался душой к Советской власти и принял ее теплое народное добро. Перед ним открылась столбовая дорога святости, ведущая в Божье государство житейского довольства и содружества. До этого Алексей Алексеевич лишь боялся социализма, а теперь, когда социализм назвался кооперацией, Алексей Алексеевич сердечно полюбил его. В детстве он долго не любил Бога, страшась Саваофа, но когда мать ему сказала: а куда же я, сынок, после смерти денусь? – тогда Алеша полюбил и Бога, чтобы он защищал после смерти его мать, потому что он признал Бога заместителем отца.

Кончилось, слава Тебе Господи! – счастливой рукой крестились чевенгурцы в конце затихшего происшествия. – Мы ждали Исуса Христа, а он мимо прошел: на все его святая воля!

Копенкин разнуздался от одежды, постелил ее на пол и лег полуголым, а неотлучное оружие сложил горкой рядом с собой. Хотя в Чевенгуре было тепло и пахло товарищеским духом, Копенкин, быть может от утомления, чувствовал себя печальным и сердце его тянуло ехать куда-то дальше. Пока что он не заметил в Чевенгуре явного и очевидного социализма – той трогательной, но твердой и нравоучительной красоты среди природы, где бы могла родиться вторая маленькая Роза Люксембург либо научно воскреснуть первая, погибшая в германской буржуазной земле. Копенкин уже спрашивал Чепурного – что же делать в Чевенгуре? И тот ответил: ничего, у нас нет нужды и занятий – будешь себе внутренне жить! У нас в Чевенгуре хорошо – мы мобилизовали солнце на вечную работу, а общество распустили навсегда!

Копенкин: «Где же мой покой? – подумал он и увидел в своем сердце усталость. – Да нет, никогда ты людей не успокоишь: ты же не класс, а личность. Нынче б ты эсером был, а я б тебя расходовал».

Пролетарская Сила, не сгибаясь, прошла в помещение прохладного храма, и всадник въехал в церковь с удивлением возвращенного детства, словно он очутился на родине в бабушкином чулане. Копенкин и раньше встречал детские забытые места в тех уездах, где он жил, странствовал и воевал. Когда-то он молился в такой же церкви в своем селе, но из церкви он приходил домой – в близость и тесноту матери; и не церкви, не голоса птиц, теперь умерших ровесниц его детства, не страшные старики, бредущие летом в тайный Киев, – может быть, не это было детством, а то волнение ребенка, когда у него есть живая мать и летний воздух пахнет ее подолом; в то восходящее время действительно все старики – загадочные люди, потому что у них умерли матери, а они живут и не плачут.

Копенкин осадил увесистый шаг своего коня и заявил о своем намерении – с нетерпением и немедленно прощупать весь Чевенгур – нет ли в нем скрытого контрреволюционного очага.

– Очень вы тут мудры, – закончил Копенкин. – А в уме постоянно находится хитрость для угнетения тихого человека.

Копенкин писал Дванову печатными буквами:

«Дорогой товарищ и друг Саша! Здесь коммунизм, и обратно, – нужно, чтоб ты скорей прибыл на место. Работает тут одно летнее солнце, а люди лишь только нелюбовно дружат; однако бабы полушалки вымогают, хотя они приятные, чем ясно вредят. Твой брат или семейная родня мне близко не симпатичен. Впрочем, живу как дубъект, думаю чего-то об одном себе, потому что меня далеко не уважают. Событий нету – говорят, это наука и история, но неизвестно. С революц. почтением Копенкин. Приезжай ради общей идейности».

Завтра у них труда и занятий уже не будет, потому что в Чевенгуре за всех и для каждого работало единственное солнце, объявленное в Чевенгуре всемирным пролетарием. Занятия же людей были не обязательными, – по наущению Чепурного Прокофий дал труду специальное толкование, где труд раз навсегда объявлялся пережитком жадности и эксплуатационно-животным сладострастием, потому что труд способствует происхождению имущества, а имущество – угнетению; но само солнце отпускает людям на жизнь вполне достаточные нормальные пайки, и всякое их увеличение – за счет нарочной людской работы – идет в костер классовой войны, ибо создаются лишние вредные предметы. Однако каждую субботу люди в Чевенгуре трудились, чему и удивился Копенкин, немного разгадавший солнечную систему жизни в Чевенгуре.

Однако секретарь уика Прокофий Дванов не согласился подворно и явочным порядком истребить буржуазию. Он сказал, что это надо сделать более теоретично.

– Ну, как же – сформулируй! – предложил ему Чепурный.

Прокофий в размышлении закинул назад свои эсеровские задумчивые волосы.

– На основе ихнего же предрассудка! – постепенно формулировал Прокофий.

– Чувствую! – не понимая, собирался думать Чепурный.

– На основе второго пришествия! – с точностью выразился Прокофий. – Они его сами хотят, пускай и получают – мы будем не виноваты.

Чепурный, напротив, принял обвинение.

– Как так не виноваты, скажи пожалуйста! Раз мы революция, то мы кругом виноваты! А если ты формулируешь для своего прощения, то пошел прочь!

Прокофий, как всякий умный человек, имел хладнокровие.

– Совершенно необходимо, товарищ Чепурный, объявить официально второе пришествие. И на его базе очистить город для пролетарской оседлости.

Никто не смотрит на спящих людей, но только у них бывают настоящие любимые лица; наяву же лицо у человека искажается памятью, чувством и нуждой.

Чевенгур рано затворялся, чтобы спать и не чуять опасности. И никто, даже Чепурный со своим слушающим чувством, не знал, что на некоторых дворах идет тихая беседа жителей. Лежали у заборов в уюте лопухов бывшие приказчики и сокращенные служащие и шептались про лето Господне, про тысячелетнее царство Христово, про будущий покой освеженной страданиями земли, – такие беседы были необходимы, чтобы кротко пройти по адову дну коммунизма; забытые запасы накопленной вековой душевности помогали старым чевенгурцам нести остатки своей жизни с полным достоинством терпения и надежды. Но зато горе было Чепурному и его редким товарищам – ни в книгах, ни в сказках, нигде коммунизм не был записан понятной песней, которую можно было вспомнить для утешения в опасный час; Карл Маркс глядел со стен, как чуждый Саваоф, и его страшные книги не могли довести человека до успокаивающего воображения коммунизма; московские и губернские плакаты изображали гидру контрреволюции и поезда с ситцем и сукном, едущие в кооперативные деревни, но нигде не было той трогательной картины будущего, ради которого следует отрубить голову гидре и везти груженые поезда. Чепурный должен был опираться только на свое воодушевленное сердце и его трудной силой добывать будущее, вышибая души из затихших тел буржуев и обнимая пешехода-кузнеца на дороге.

Отношение к женщинам: Но Чепурный и сам не мог понять дальше, в чем состоит вредность женщины для первоначального социализма, раз женщина будет бедной и товарищем. Он только знал вообще, что всегда бывала в прошлой жизни любовь к женщине и размножение от нее, но это было чужое и природное дело, а не людское и коммунистическое; для людской чевенгурской жизни женщина приемлема в более сухом и человеческом виде, а не в полной красоте, которая не составляет части коммунизма, потому что красота женской природы была и при капитализме, как были при нем и горы, и звезды, и прочие нечеловеческие события. Из таких предчувствий Чепурный готов был приветствовать в Чевенгуре всякую женщину, лицо которой омрачено грустью бедности и старостью труда, – тогда эта женщина пригодна лишь для товарищества и не составляет разницы внутри угнетенной массы, а стало быть, не привлекает разлагающей любознательности одиноких большевиков.

Ход времени: Но Чепурный не знал сегодняшнего месяца и числа – в Чевенгуре он забыл считать прожитое время, знал только, что идет лето и пятый день коммунизма, и написал: «Летом 5 ком.»

Краткое содержание «Котлован» (брифли):

«В день тридцатилетия личной жизни Вощеву дали расчёт с небольшого механического завода, где он добывал средства для своего существования. В увольнительном документе ему написали, что он устраняется с производства вследствие роста слабосильности в нем и задумчивости среди общего темпа труда». Вощев идёт в другой город. На пустыре в тёплой яме он устраивается на ночлег. В полночь его будит человек, косящий на пустыре траву. Косарь говорит, что скоро здесь начнётся строительство, и отправляет Вощева в барак: «Ступай туда и спи до утра, а утром ты выяснишься».

Вощев просыпается вместе с артелью мастеровых, которые кормят его и объясняют, что сегодня начинается постройка единого здания, куда войдёт на поселение весь местный класс пролетариата. Вощеву дают лопату, он сжимает её руками, точно желая добыть истину из земного праха. Инженер уже разметил котлован и говорит рабочим, что биржа должна прислать ещё пятьдесят человек, а пока надо начинать работы ведущей бригадой. Вощев копает вместе со всеми, он «поглядел на людей и решил кое-как жить, раз они терпят и живут: он вместе с ними произошёл и умрёт в своё время неразлучно с людьми».

Землекопы постепенно обживаются и привыкают работать. На котлован часто приезжает товарищ Пашкин, председатель окрпрофсовета, который следит за темпом работ. «Темп тих, — говорит он рабочим. — Зачем вы жалеете подымать производительность? Социализм обойдётся и без вас, а вы без него проживёте зря и помрёте».

Вечерами Вощев лежит с открытыми глазами и тоскует о будущем, когда все станет общеизвестным и помещённым в скупое чувство счастья. Наиболее сознательный рабочий Сафронов предлагает поставить в бараке радио, чтоб слушать о достижениях и директивах, инвалид, безногий Жачев, возражает: «Лучше девочку-сиротку привести за ручку, чем твоё радио».

Землекоп Чиклин находит в заброшенном здании кафельного завода, где когда-то его поцеловала хозяйская дочь, умирающую женщину с маленькой дочкой. Чиклин целует женщину и узнает по остатку нежности в губах, что это та самая девушка, которая целовала его в юности. Перед смертью мать говорит девочке, чтобы она никому не признавалась, чья она дочь. Девочка спрашивает, отчего умирает её мать: оттого, что буржуйка, или от смерти? Чиклин забирает её с собой.

Товарищ Пашкин устанавливает в бараке радиорупор, из которого раздаются ежеминутные требования в виде лозунгов — о необходимости сбора крапивы, обрезания хвостов и грив у лошадей. Сафронов слушает и жалеет, что он не может говорить обратно в трубу, чтобы там узнали о его чувстве активности. Вощеву и Жачеву становится беспричинно стыдно от долгих речей по радио, и Жачев кричит: «Остановите этот звук! Дайте мне ответить на него!» Наслушавшись радио, Сафронов без сна смотрит на спящих людей и с горестью высказывается: «Эх ты, масса, масса. Трудно организовать из тебя скелет коммунизма! И что тебе надо? Стерве такой? Ты весь авангард, гадина, замучила!»

Девочка, пришедшая с Чиклиным, спрашивает у него про черты меридианов на карте, и Чиклин отвечает, что это загородки от буржуев. Вечером землекопы не включают радио, а, наевшись, садятся смотреть на девочку и спрашивают её, кто она такая. Девочка помнит, что ей говорила мать, и рассказывает о том, что родителей не помнит и при буржуях она не хотела рождаться, а как стал Ленин — и она стала. Сафронов заключает: «И глубока наша советская власть, раз даже дети, не помня матери, уже чуют товарища Ленина!»

На собрании рабочие решают направить в деревню Сафронова и Козлова с целью организации колхозной жизни. В деревне их убивают — и на помощь деревенским активистам приходят другие землекопы во главе с Вощевым и Чиклиным. Пока на Организационном Дворе проходит собрание организованных членов и неорганизованных единоличников, Чиклин и Вощев сколачивают неподалёку плот. Активисты обозначают по списку людей: бедняков для колхоза, кулаков — для раскулачивания. Чтобы вернее выявить всех кулаков, Чиклин берет в помощь медведя, работающего в кузнице молотобойцем. Медведь хорошо помнит дома, где он раньше работал, — по этим домам и определяют кулаков, которых загоняют на плот и отправляют по речному течению в море. Оставшиеся на Оргдворе бедняки маршируют на месте под звуки радио, потом пляшут, приветствуя приход колхозной жизни. Утром народ идёт к кузне, где слышна работа медведя-молотобойца. Члены колхоза сжигают весь уголь, чинят весь мёртвый инвентарь и с тоской, что кончился труд, садятся у плетня и смотрят на деревню в недоумении о своей дальнейшей жизни. Рабочие ведут деревенских жителей в город. К вечеру путники приходят к котловану и видят, что он занесён снегом, а в бараке пусто и темно. Чиклин разжигает костёр, чтобы согреть заболевшую девочку Настю. Мимо барака проходят люди, но никто не приходит проведать Настю, потому что каждый, нагнув голову, беспрерывно думает о сплошной коллективизации. К утру Настя умирает. Вощев, стоя над утихшим ребёнком, думает о том, зачем ему теперь нужен смысл жизни, если нет этого маленького, верного человека, в котором истина стала бы радостью и движением.

Жачев спрашивает у Вощева: «Зачем колхоз привёл?» «Мужики в пролетариат хотят зачисляться», — отвечает Вощев. Чиклин берет лом и лопату и идёт копать на дальний конец котлована. Оглянувшись, он видит, что весь колхоз не переставая роет землю. Все бедные и средние мужики работают с таким усердием, будто хотят спастись навеки в пропасти котлована. Лошади тоже не стоят: на них колхозники возят камень. Один Жачев не работает, скорбя по умершей Насте. «Я урод империализма, а коммунизм — это детское дело, за то я и Настю любил... Пойду сейчас на прощанье товарища Пашкина убью», — говорит Жачев и уползает на своей тележке в город, чтобы никогда не возвратиться на котлован.

Чиклин выкапывает для Насти глубокую могилу, чтобы ребёнка никогда не побеспокоил шум жизни с поверхности земли.

«Котлован», цитаты:

Вощев: Вощев спустился по крошкам земли в овраг и лег там животом вниз, чтобы уснуть и расстаться с собою. Но для сна нужен был покой ума, доверчивость его к жизни, прощение прожитого горя, а Вощев лежал в сухом напряжении сознательности и не знал – полезен ли он в мире или все без него благополучно обойдется?

Я мог выдумать что-нибудь вроде счастья, а от душевного смысла улучшилась бы производительность.

Здесь Вощев решил напрячь свою душу, не жалеть тела на работу ума, с тем чтобы вскоре вернуться к дому дорожного надзирателя и рассказать осмысленному ребенку тайну жизни, все время забываемую его родителями. «Их тело сейчас блуждает автоматически, – наблюдал родителей Вощев, – сущности они не чувствуют».

И Вощев почувствовал стыд и энергию – он захотел немедленно открыть всеобщий, долгий смысл жизни, чтобы жить впереди детей, быстрее их смуглых ног, наполненных твердой нежностью.

У меня без истины тело слабнет, я трудом кормиться не могу, я задумывался на производстве, и меня сократили.

Пока я был бессознательным, я жил ручным трудом, а уж потом – не увидел значения жизни и ослаб.

Вощев согласен был и не иметь смысла существования, но желал хотя бы наблюдать его в веществе тела другого, ближнего человека, – и чтобы находиться вблизи того человека, мог пожертвовать на труд все свое слабое тело, истомленное мыслью и бессмысленностью.

Грусть – это ничего, товарищ Козлов, – сказал он, – это значит, наш класс весь мир чувствует, а счастье все равно далекое дело... От счастья только стыд начнется!

Чиклин: От сознания малочисленности своей артели Чиклин спешно ломал вековой грунт, обращая всю жизнь своего тела в удары по мертвым местам. Сердце его привычно билось, терпеливая спина истощалась потом, никакого предохраняющего сала у Чиклина под кожей не было – его старые жилы и внутренности близко подходили наружу, он ощущал окружающее без расчета и сознания, но с точностью. Когда-то он был моложе и его любили девушки – из жадности к его мощному, бредущему куда попало телу, которое не хранило себя и было преданно всем. В Чиклине тогда многие нуждались как в укрытии и покое среди его верного тепла, но он хотел укрывать слишком многих, чтобы и самому было чего чувствовать, тогда женщины и товарищи из ревности покидали его, а Чиклин, тоскуя по ночам, выходил на базарную площадь и опрокидывал торговые будки или вовсе уносил их куда-нибудь прочь, за что томился затем в тюрьме и пел оттуда песни в летние вишневые вечера.

Инженер Прушевский уже с двадцати пяти лет почувствовал стеснение своего сознания и конец дальнейшему понятию жизни, будто темная стена предстала в упор перед его ощущающим умом. И с тех пор он мучился, шевелясь у своей стены, и успокаивался, что, в сущности, самое срединное, истинное устройство вещества, из которого скомбинирован мир и люди, им постигнуто, – вся насущная наука расположена еще до стены его сознания, а за стеною находится лишь скучное место, куда можно и не стремиться. Но все же интересно было – не вылез ли кто-нибудь за стену вперед. Прушевский еще раз подошел к стене барака, согнувшись, поглядел по ту сторону на ближнего спящего, чтобы заметить на нем что-нибудь неизвестное в жизни; но там мало было видно, потому что в ночной лампе иссякал керосин, и слышалось одно медленное, западающее дыхание. Прушевский оставил барак и отправился бриться в парикмахерскую ночных смен; он любил, чтобы во время тоски его касались чьи-нибудь руки.

Вместо надежды ему осталось лишь терпение, и где-то за чередою ночей, за опавшими, расцветшими и вновь погибшими садами, за встреченными и минувшими людьми существует его срок, когда придется лечь на койку, повернуться лицом к стене и скончаться, не сумев заплакать. На свете будет жить только его сестра, но она родит ребенка, и жалость к нему станет сильнее грусти по мертвому, разрушенному брату.

Прушевский шел на котлован впереди неизвестных людей. Письмо сестре он отправил и хотел теперь упорно действовать, беспокоиться о текущих предметах и строить любое здание в чужой прок, лишь бы не тревожить своего сознания, в котором он установил особое нежное равнодушие, согласованное со смертью и с чувством сиротства к остающимся людям. С особой трогательностью он относился к тем людям, которых ранее почему-либо не любил, – теперь он чувствовал в них почти главную загадку своей жизни и пристально вглядывался в чуждые и знакомые глупые лица, волнуясь и не понимая.

Сафронов, любивший красоту жизни и вежливость ума, стоял с почтением к участи Вощева, хотя в то же время глубоко волновался: не есть ли истина лишь классовый враг? Ведь он теперь даже в форме сна и воображенья может предстать!

Непрерывно действующее чувство жизни Чиклина доводило его до печали тем более, что он увидел один забор, у которого сидел и радовался в детстве, а сейчас тот забор заиндевел мхом, наклонился, и давние гвозди торчали из него, освобождаемые из тесноты древесины силой времени; это было грустно и таинственно, что Чиклин мужал, забывчиво тратил чувство, ходил по далеким местам и разнообразно трудился; а старик забор стоял неподвижно и, помня о нем, все же дождался часа, когда Чиклин прошел мимо него и погладил забвенные всеми тесины отвыкшей от счастья рукой.

Сафронов, заметив пассивное молчание, стал действовать вместо радио:

– Поставим вопрос: откуда взялся русский народ? И ответим: из буржуазной мелочи! Он бы и еще откуда-нибудь родился, да больше места не было А потому мы должны бросить каждого в рассол социализма, чтоб с него слезла шкура капитализма и сердце обратило внимание на жар жизни вокруг костра классовой борьбы и произошел бы энтузиазм!

Не имея исхода для силы своего ума, Сафронов пускал ее в слова и долго их говорил. Опершись головами на руки, иные его слушали, чтобы наполнять этими звуками пустую тоску в голове, иные же однообразно горевали, не слыша слов и живя в своей личной тишине. Прушевский сидел на самом пороге барака и смотрел в поздний вечер мира. Он видел темные деревья и слышал иногда дальнюю музыку, волнующую воздух. Прушевский ничему не возражал своим чувством. Ему казалась жизнь хорошей, когда счастье недостижимо и о нем лишь шелестят деревья и поет духовая музыка в профсоюзном саду.