Глава 14. Биомедицинская этика: открытые проблемы 319

привести к смерти». И это предписание, этот суровый приказ непозволительно нарушать ни с моральной, ни с правовой точки зрения. И сегодня этот принцип не перестал действовать. Но универсальность его все настойчивее ставится под сомнение, ибо налагаемые м обязательства все чаще осознаются как препятствие на пути облегчения страданий безнадежных больных.

Объектом еще более настойчивых сомнений стал второй принцип медицинской деонтологии, предписывающий врачу бороться с болезнью до конца, даже в безнадежных ситуациях. Причем если на сомнении в первом из этих принципов базируется стратегия активной эвтаназии («умерщвление из чувства милосердия»), то на почве отрицания второго принципа возникает стратегия пассивной эвтаназии, предполагающая отказ от особо сложных, «экстраординарных» лечебных методов, которые хотя и удлиняют жизнь больного, но делают это ценой дальнейших страданий и все равно не спасают его. И если первая стратегия приемлется пока далеко не всеми врачами, то вторая, похоже, становится все более признанной.

Почему же эти принципы, считавшиеся еще недавно незыблемыми, вдруг стали объектом растущих сомнений? Какие обстоятельства вызвали перемены в умонастроениях медиков? Немаловажная причина, вызвавшая их, — осознание многими медиками того, что старая врачебная этика, опирающаяся на древние авторитеты, не способна указать решение многих проблем в новых условиях. Так, благодаря прогрессу медицинской науки и техники резко расширилась сфера пограничных (между жизнью и смертью) ситуаций. Современные средства медицины позволяют иногда повернуть вспять казалось бы неизбежный процесс умирания или даже снова вдохнуть жизнь в уже безжизненное тело. Медицинское вмешательство способно сегодня привести и к искусственному замедлению процесса умирания («задержанная смерть»). Когда такое замедление продлевает пусть и не активную, но все же жизнь, против него трудно что-либо возразить. Но если оно продлевает агонию и поддерживает лишь бессознательное существование тела без какой-либо надежды вернуть человеку сознание, не есть ли это самонадеянное противодействие судьбе и законам природы?

Кроме того, использование новейших средств позволяет сохранить жизнь и тем пациентам, организм которых не приобрел (новорожденные с неустранимыми дефектами) или навсегда утратил способность самостоятельно справляться с важнейшими жизненными функциями. Врачебный долг, предписывающий бороться за жизнь таких пациентов «до пос-

320 Раздел IV. Прикладная этика: проблемы и решения

леднего вздоха», превращает клиники, родильные дома, специализированные детские учреждения в места существования приговоренных к смерти страдальцев; а благороднейшая и гуманнейшая задача медицины — борьба с болезнью — становится своей противоположностью — борьбой за поддержание болезни в течение максимально длительного срока.

Не превращает ли подобного рода стратегия тех, кого она столь заботливо опекает, в заложников своего сверхгуманизма? Не имеем ли мы здесь дело как бы с «эвтаназией наоборот»? Ведь если ее ревностные сторонники стремятся насильственным образом прервать нить жизни, то поборники максимально возможного продления биологического существования человека теми же насильственными мерами пытаются растягивать эту нить до бесконечности. Продление ■ жизни в этом случае становится манией, навязчивой идеей (мотивы при этом могут быть самыми разными: продемонстрировать могущество медицины, успокоить родственников больного или собственную совесть, наконец, поддержать «Божественную данность жизни»).

Обращение к эвтаназии и явилось своеобразной попыткой решить неразрешимые проблемы с помощью сверхрадикальных, «ультрареволюционных» мер, посредством пересмотра этических обязательств, наложенных обществом на медицину. Однако ориентация на крайности в практической деятельности породила столь же крайние оценки эвтаназии в рамках медицинской этики.

Одни отвергают ее как акт убийства («Убийство не перестает быть убийством, хотя бы оно было сделано с согласия убитого»). Другие рассматривают ее как панацею от всех бед («Эвтаназия нужна! Негуманно мучить людей жизнью»). Раздаются и осторожные голоса, выражающие сдержанную тревогу: не станет ли эвтаназия разновидностью новой догмы, правоту которой столь же трудно доказать, как и опровергнуть? Не окажется ли цивилизация во власти очередной утопии, предлагающей искать ответы на фундаментальные вопросы жизни и смерти в медицинских кабинетах или залах судебных заседаний? Не обернется ли окончательная легализация эвтаназии дискредитацией врачебной профессии? Не подвигнет ли она медиков — вместо трудного поиска новых, более эффективных средств и методов обезболивания — на более легкий и простой путь «умерщвления из сострадания»? Не ослабит ли наличие такой перспективы, как «легкая, безболезненная смерть», волю тяжело больных, но не безнадежных пациентов к сопротивлению болезни, к борьбе за жизнь?