9.3. Соотношение долга и совести

Взаимосвязь между совестью и долгом носит весьма сложный характер. С одной стороны, они образуют единый морально-психологический механизм регуляции поведения личности, в котором совесть выступает в качестве основания для выполнения долга. С другой стороны, между совестью и долгом могут возникать конфликты, порождающиеся, как правило, несовпадением целей и интересов личности и общества. Вопрос о правоте совести и долга зависит от обстоятельств, от правильного или неправильного понимания долга.

Так, в условиях борьбы с фашизмом физики-ядерщики всего мира стремились к созданию атомной бомбы, видя в этом свой первейший граж-

Глава 9. Долг и Совесть 203

данский долг. Применение же ее при бомбежке Хиросимы и Нагасаки стало для многих из них сильнейшим нравственным потрясением, заставившим пересмотреть свое понимание долга. Голос совести побудил деятелей науки выступить против ядерного вооружения и организовать знаменитое Пагуошское движение ученых в защиту мира. Или, например, что было делать молодому советскому солдату, воевавшему в Афганистане: выполнять «интернациональный долг» или прислушаться к голосу совести, не позволяющей посылать снаряды в дома, где прячутся дети и старики? И как жить потом, если на твоей совести — жизни мирных граждан, виновных лишь в том, что они — афганцы, оппозиционно настроенные по отношению к советскому режиму?

Противоречивость долга и совести — проблема не только историческая, но и актуальная, мучительно сказывающаяся на судьбах наших современников. Она по-разному решается авторитарной и гуманистической этикой. Авторитарная совесть — это грозный голос внешнего авторитета, ставший регулятором собственных действий, когда суждение и поведение соотносятся, в первую очередь, с велениями авторитета и долга. Главной добродетелью здесь будет послушание, исполнительность («я только выполнял приказ»), а главной виной — самостоятельность, непослушание, которое порождает чувство вины и угрызения совести. В гуманистической же этике развитое чувство совести выражается в способности к верной оценке фактов и собственной роли в том или ином действии, в способности соотнести это действие с общечеловеческим и индивидуальным пониманием добра и зла и в переживании по этому поводу. Это различие в понимании совести в авторитарной и гуманистической этике Э. Фромм обозначил следующим образом: «Есть не только отцовская, также и материнская совесть. Есть голос, который повелевает нам исполнить наш долг; и есть голос, который велит нам любить и прощать других людей и самих себя».

9.4. Совесть как страж нравственности и добра

В русском языке слово совесть (со-весть) произошло от старославянского «себя ведать», «себя знать». Мы обязаны знать, к чему готовим себя в предвидении критических ситуаций, что было в нас в момент совершения поступка и что после — в раздумьях и пере-

204 Раздел III. Высшие моральные ценности

живаниях. Ведь в разговоре с собственной совестью человек как бы стоит лицом к лицу с самим собой и поэтому имеет возможность (или вынужден) быть предельно откровенным. Можно обмануть других, можно умолчать о чем-то нежелательном, особенно если не было свидетелей, если свой поступок я совершал «наедине с собой». Но обмануть собственную совесть невозможно: это свидетель, который всегда с тобой, спрятаться от которого невозможно. Помните сказку про Машу и медведя? «Не садись на пенек, не ешь пирожок. Высоко сижу, далеко гляжу, все вижу»? Так и с совестью.

И в то же время совесть как средство самооценки не абсолютна: она может быть снисходительной — ведь она — «моя». Ее нельзя обмануть, но можно «уговорить», «усыпить» и т.д. Существует целый набор хорошо всем знакомых увещеваний, предназначенных для заключения сделки с совестью: «я хотел как лучше», «не знал, что так получится», «все так делают», «другие поступают еще хуже...» и т.д. Поэтому целиком полагаться на совесть тоже нельзя.

Вместе с тем именно в самооценке, производимой совестью, проявляются моральный компромисс или бескомпромиссность.

Предположим, струсили мы в лихую минуту, хотя и не ожидали этого от себя и не изменяли в мечтах своих мужеству и благородству. Бескомпромиссный, честный человек назовет себя за это трусом и долго будет терзаться этим, глубоко переживать чужую беду и свою собственную слабость. Другой же скажет себе ради самоуспокоения: «Не было смысла рисковать». А третий и вообще не трусил. Ему не нужно даже самооправдания: он заведомо знал, что «не зная броду, не влезет в воду». Испугается он лишь тогда, когда опасность будет грозить ему самому или его близким. Но ведь каждый человек кому-то близок. В том-то и заключается прекрасная способность к самопожертвованию, что она перечеркивает деление людей на «ближних» и «дальних», «наших» и «не наших». И потому она неизмеримо выше «целесообразной» способности индивида к самоспасению.

Логика подмены совести холодным рациональным расчетом ведет к кощунству. Если бы такая логика стала господствующей, люди бы перестали заботиться о тяжелобольных, инвалидах, стариках, переживать о «каких-то там» обидах, унижениях, оскорблениях, разучились бы любить и страдать: ведь все это так нерационально, так нецелесообразно... Такое общество может стать сверхразумным, но оно перестанет быть человеческим