Проблема юридической природы бездокументарных ценных бумаг

Российская цивилистика испытывает определенные сложности в регулировании института бездокументарных ценных бумаг, четкого определения достаточно нового для гражданского права понятия бездокументарных ценных бумаг не сложилось до настоящего времени. О возможности рождения на почве теории ценных бумаг многочисленных "причудливых конструкций" еще в 1930 году писал известный цивилист и один из основателей учения о ценных бумагах - М.М. Агарков. Он отмечал, что задачей отечественной цивилистики является как раз нахождение правовых способов решения определенных практических задач, возникающих в жизни.

Бездокументарная ценная бумага утрачивает многие признаки классических ценных бумаг, что является следствием отсутствия телесной формы, - это позволяет некоторым ученым говорить о возникновении совершенно нового объекта гражданского права. В настоящее время согласно статье 149 ГК РФ к бездокументарным ценным бумагам применяются правила, установленные для ценных бумаг, а это нельзя признать обоснованным: бездокументарные ценные бумаги не могут являться объектом права собственности и других вещных прав, т.к. не имеют материальной формы. Но действующее законодательство недостаточно четко и последовательно регулирует этот вопрос. Закон "О рынке ценных бумаг", в ст. 16 которого установлено, что "любые имущественные и неимущественные права, закрепленные в документарной или бездокументарной форме, независимо от их наименования, являются эмиссионными ценными бумагами, если условия их возникновения и обращения соответствуют совокупности признаков эмиссионной ценной бумаги, указанной в статье 2 настоящего Федерального закона", не учитывает положения статьи 149 ГК РФ, данной формулировкой приравнивая бездокументарные и документарные ценные бумаги друг к другу. Во многих случаях в законодательстве не учитывается не только невозможность отнесения бездокументарных ценных бумаг к объектам вещных правоотношений, но и различия в форме фиксации прав обладателей ценных бумаг. В абзаце 4 статьи 29 Закона "О рынке ценных бумаг" указывается, что права, закрепленные эмиссионной ценной бумагой, "переходят с момента перехода прав на эту ценную бумагу". Поскольку в случае с бездокументарными ценными бумагами не существует документа, то не существует и "прав на бумагу", а распространение указанных положений на бездокументарные ценные бумаги абсолютно необоснованно.

Более чем спорным следует признать предложенное в ст. 2 Федерального закона от 20 апреля 1996 г. "О рынке ценных бумаг" решение вопроса о владельце, в том числе и о владельце бездокументарных ценных бумаг, как о лице, которому ценные бумаги принадлежат на праве собственности или ином вещном праве.

Бездокументарные ценные бумаги могут называться ценными бумагами лишь условно, т.к они закрепляют определенные имущественные права, принадлежащие их владельцам; им присущи определенные реквизиты, присваиваемые им при государственной регистрации выпусков эмиссионных ценных бумаг; права, закрепленные бездокументарными ценными бумагами, осуществляются посредством предъявления соответствующего доказательного документа, свидетельствующего о принадлежности бездокументарных ценных бумаг данному лицу и о закреплении данного лица в системе учета прав²⁷⁷. Специальная зафиксированность и специальный учет правообладателей, по мнению К.К.Лебедева, – это особые признаки бездокументарных ценных бумаг, в силу которых они отличаются от других видов имущественных прав, а так же от собственно ценных бумаг²⁷⁸.

Е.А Суханов говорит о бездокументарных ценных бумагах как о способе фиксации имущественных прав²⁷⁹. Он, как и В.А. Белов и Е.А. Крашенинников не признает бездокументарные ценные бумаги классическими ценными бумагами. Они не обладают ни свойством презентационности, ни свойством публичной достоверности.

Позиций, определяющих природу бездокументарных ценных бумаг, множество. Законодатель приступил самым внешне простым способом - посредством субсидиарного применения к бездокументарным ценным бумагам правовых норм о ценных бумагах. Однако это не решает существующих коллизий. В правильном разрешении этого вопроса нуждаются как теоретики гражданского права, так и практики.

О.С. Логинова, УфУГЮА

Гражданско-правовая ответственность арбитражного

управляющего.

Текст аннотации: Данная статья позволяет рассмотреть и раскрыть наиболее спорные моменты реализации механизма привлечения арбитражного управляющего к гражданско-правовой ответственности, особенности самой ответственности, характер деятельности СРО и арбитражного суда в вопросах установления ответственности арбитражного управляющего.

Текст тезисов: Институт ответственности арбитражного управляющего представляется весьма спорным в современной практике применения норм законодательства «Несостоятельности (банкротства)».

На наш взгляд, столь краткая и сухая формулировка ответственности арбитражного управляющего, данная в ФЗ «О несостоятельности (банкротстве)» не дает четкого понимания границ и пределов его ответственности. Закон оставляет открытым вопрос о реализации гражданско-правовой ответственности арбитражного управляющего, о методике определения размера ущерба, причиненного его действиями лицам, участвующим в деле о несостоятельности (банкротстве). Вместе с частными интересами, арбитражный управляющий реализует и охраняет общественные интересы. Особый правовой статус предопределяет характеристики ответственности арбитражного управляющего, в том числе гражданско-правовой.

Особенность ответственности арбитражного управляющего исходит из обязанности арбитражного управляющего страховать свою ответственность. То есть, отрицательные имущественные последствия для арбитражного управляющего могут отсутствовать. Исходя из смысла ст. 25 ФЗ «О несостоятельности (банкротстве)» ответственность арбитражного управляющего наступает при причинении убытков кредиторам и третьим лицам. Сама категория «убытки кредиторов и третьих лиц» образует конструкцию, не известную в гражданском законодательстве. Нормы ФЗ «О несостоятельности (банкротстве)» обязывают арбитражного управляющего к полному возмещению убытков. Убытки в конкурсных отношениях не подлежат возмещению. Также хотелось бы отметить, что в силу характеристики конкурсных отношений подлежит возмещению ущерб, выраженный только в денежной форме. Еще одной проблемой в вопросе ответственности арбитражного управляющего, на наш взгляд, является то, что обязанность по привлечению арбитражного управляющего к такой ответственности ложится на плечи саморегулируемой организации арбитражных управляющих.

На основании вышеизложенного, считаем обоснованным прийти к выводу, что к особенностям гражданско-правовой ответственности арбитражного управляющего, следует отнести:

1. Компенсационный характер, направленный на восстановление нарушенных прав должника, кредиторов и иных лиц, которым причинен данный ущерб;

2. Наступает вследствие причинения вреда, то есть имеет деликтный характер;

3. В силу прямого указания в ФЗ «О несостоятельности (банкротстве)» наступает на основании судебного акта;

4. Возможна только в денежной форме и исключительно в форме возмещения ущерба.

Макарова Екатерина Михайловна

Казанский государственный университет

«Роль обычаев делового оборота в сфере устранения пробелов законодательства, регулирующего предпринимательские отношения».

В теории права под пробелом понимается полное либо частичное отсутствие правового регулирования той сферы отношений, которая объективно требует регламентации и без обязательных для исполнения юридических норм не может нормально функционировать.

В предпринимательских отношениях в качестве источника права используются обычаи делового оборота, которые действуют наряду с законодательством и, восполняя пробелы, не противоречат ему.

Гражданский кодекс в статье 5 дает легальное определение данному понятию: «обычаем делового оборота признается сложившееся и широко применяемое в какой либо области предпринимательской деятельности правило поведения, не предусмотренное законодательством, независимо от того, зафиксировано ли оно в каком-либо документе».

Из данного определения вытекает вывод о том, что обычаи делового оборота действительно призваны восполнять пробелы отечественного законодательства, но при этом следует учитывать и то обстоятельство, что обычаи делового оборота являются «неписанным» источником, и их, как справедливо отмечает Л.А.Лунц, нужно отграничивать от формуляров и типовых контрактов, которые, в свою очередь не могут восполнять недостатки в регулировании предпринимательских отношений.

Российская официальная доктрина не допускает применение обычаев, противоречащих императивным предписаниям законодательства, и именно в этом снижается практическая роль обычаев делового оборота. В данном случае целесообразно изучить опыт Франции и Германии, в законодательстве которых допускается существование и применение обычаев, противоречащих императивным предписаниям.

Г.Ф. Шершеневич усматривал одну из особенностей русского дореволюционного законодательства в том, что оно «всегда неблагосклонно относилось к обычаю, вследствие близкой связи последнего с идеей местной автономии, и постоянно стремилось выставлять на первом плане указы, уставы и т.п. законодательные источники».

Обычаи делового оборота относятся к правовым обычаям, что отличает их от традиций, обрядов и заведенного порядка. В судебной практике не всегда проводится четкое разграничение между указанными понятиями. Так, в п. 4 Постановления Пленума Верховного Суда РФ и Высшего Арбитражного Суда РФ N 6/8 в качестве примера обычая названы "традиции исполнения тех или иных обязательств". Однако сами по себе традиции исполнения, еще не обычай; они становятся обычаем только при наличии всех названных в ст. 5 ГК РФ признаков обычая.

В юридической литературе и на практике спорным является вопрос о соотношении обычаев и обыкновений. По мнению проф. И.Б. Новицкого, обыкновение - не норма права, а особое средство восполнения содержания воли сторон в конкретном правоотношении, если она не выражена прямо, поэтому правило обычая обязательно, тогда как обыкновение - распространенная, но вовсе не обязательная практика, ознакомление с которой позволяет установить, как возникший вопрос решается большинством участников гражданского оборота .

То обстоятельство, что возможность использования обычая создается законами, не превращает его в закон. Место обычая в иерархии правовых регуляторов остается последним. Он всегда следует за договором. Это означает, что действие любого обычая как такового может быть парализовано договором, если только условие этого последнего не противоречит правилу поведения, закрепленному в законе или в подзаконном акте, обязательном для сторон. Обычаи делового оборота являются по общему правилу регулятором поведения со строго определенным местом в вертикальной структуре. Однако, поскольку обычаи делового оборота поставлены после договора, а договору предшествует любой обязательный для него надлежаще принятый нормативный акт, можно сделать вывод, что речь идет о том, что обычай делового оборота приобретает юридическую силу, если иное не предусмотрено императивной нормой закона, другого правового или иного нормативного акта, самим договором или диспозитивной нормой принятого на любом уровне нормативного акта.

Вместе с тем в некоторых случаях ГК специально подчеркивает то особое место, которое принадлежит обычаю делового оборота применительно к определенному виду договоров. Так, например, п. 1 ст. 510 ГК предусматривает, что в случаях, когда в договоре не определено, каким видом транспорта или на каких условиях осуществляется доставка товаров, право выбора способа доставки предоставляется поставщику, если иное не предусмотрено законом, иными правовыми актами, существом обязательства или обычаями делового оборота. Однако если в специальной статье ГК и отсутствует такое указание, то и тогда в силу общих норм (ст. 5 и 421), соответствующее место закреплено за обычаем делового оборота.

В отличие от рассмотренного варианта, при котором обычай делового оборота восполняет пробел, образовавшийся в нормативном акте и договоре, возможна и такая ситуация, когда в самом ГК приводится определенное правило и одновременно предусматривается возможность установления иного. В указанном случае ст. 421 ГК уже не действует. А поскольку «иное» должно представлять собой исключительную норму, в ГК необходимо исчерпывающим образом определить, где именно может быть предусмотрено «иное»: в договоре, в законе, в другом правовом или ином нормативном акте.

По этой причине для открытия возможности установления «иного» в обычае делового оборота необходимо, чтобы такое указание содержалось в самой статье ГК. В этом и состоит правовое значение упоминания об обычае делового оборота в большинстве специальных статей. Примером может служить ст. 315 ГК. В ней предусмотрено право кредитора отказаться принять досрочно предложенное исполнение и одновременно допускается, чтобы «иное» (т.е. обязанность кредитора принимать досрочное исполнение) было предусмотрено в законе, ином правовом акте, в условиях обязательства или вытекать из обычаев делового оборота или существа обязательства. Если бы в этой статье соответствующий перечень не включал обычаев делового оборота, ссылка должника на то, что в данной области предпринимательской деятельности сложилось и широко применяется правило, по которому должник имеет право на досрочное исполнение, не имела бы значения.

Насибуллина Алсу Илдусовна, УфУрГЮА