Философия познания м.Вебера

Макс Вебер (1864 — 1920 гг.) — немецкий социолог, философ и историк. Защитил диссертацию на тему: "К истории торговых обществ в сред­ние века". Он автор многочисленных работ: "Протестантская этика и дух капитализма", "Собрание сочинений по социологии религии" (в 3 т.) "«Объективность» социально-научного и социально-политического познания", "Критические исследования в области логики наук о культуре", "О некоторых категориях понимающей социологии", "Смысл "свободы от оценки" в социологической и экономической науке", "Наука как призвание и профессия", др.

Вебер последовательно отстаивает логическую и теоретическую автономию науки, которая не может опираться на метафизическую посылку о "духе народа", якобы создающем правовые и экономические системы и языки. Он критикует исторический материализм за догматизацию отношений производственных форм труда с другими социально-культурными феноменами (отношений базиса и надстройки). Отличая обобщающий метод от метода индивидуализации, Вебер все же подчеркивает, что операция вы­деления не есть нечто, принадлежащее объекту исследования, а явля­ется результатом отбора фактов ученым, выделяющим свой предмет из множества других. Привилегированных наук нет. Цель всякой науки — постичь истину, описать и объяснить реальность. Эта задача бесконечна. Познание не может дать дефинитивно-интегрального воспроизведения реальности. Беспрестанно преодолевать себя и инерцию собственного мышления — таков долг ученого, по мнению М.Вебера.

Положение о том, что цель науки заключается в установлении истины, Вебер распространяет на историографию, которую интересует реальная, а значит, индивидуальная конфигурация событий. Такая же цель стоит и перед всеми социальными науками, интерес которых направлен на типическое в социальном действии, как действии, совершаемом в по­стоянном соотнесении с другими. Он предлагает классификацию социальных действий: 1) рациональное поведение в отношении к некоей цели, 2) рациональное действие в отношении к ценности, 3) аффективное действие, 4) традиционное действие, как действие продиктованное обычаями и верованиями.

Ни статистические данные, ни интуицию нельзя положить в основание историко-социальных наук. Интуиция находится в чувственной сфере, в то время как наука должна быть контролируема. Пережитой опыт не может заменить понятия, ибо он персонален и как таковой ускользает от доказательств. Посредством его нельзя воспроизвести событие, нужен научный метод с необходимыми правилами и доказательствами.

Для Вебера есть только одна наука, ибо критерий научности один в естествознании, истории и социологии. Но любая при­чинная трактовка фрагментарна и частична по отношению к реальности. А поскольку реальность бесконечна, каузальная регрессия уводит нас в дурную бесконечность. И все же мы вынуждены, считает Вебер, довольствоваться опре­деленными (не всеми) аспектами становящейся реальности, а значит, отбираем как изучаемые феномены, так и точки зрения на них.

Отбор изучаемых феноменов и точек зрения на них всегда производится через соотнесение с ценностями. Но соотнесение с ценностями у Вебера не связано с какой-то объективной и всеобщей системой ценностей. "Соотнесение с ценностями" — это не вынесение ценностных суждений и не признание абсолютных и безусловных ценностей. Речь здесь идет о принципе выбора, устанавливающем направление поиска для причинного объяснения феноменов. Так, согласно Веберу, историк занимается теми аспектами происходящего, которые могут быть поняты лишь с опре­деленной точки зрения.

Язык социолога или историка заметным обра­зом отличается от языка математики или физики: в нем мало точности. С целью придания строгости языку социальных наук Вебер предлагает теорию "идеальных типов". К идеальному типу мы приходим, акцентируя ту или иную точку зрения, с которой очевидна связь некоего множества различных феноменов, выраженных в большей или меньшей мере. Полученная таким образом картина не есть уже нечто эмпирически данное. Эта картина — утопична, поэтому историк должен видеть дистанцию, разделяющую идеальный тип (картину) и реальность.

"Идеальный тип" Вебера играет роль методологического инструмен­та, а также является эвристическим приемом. Так, понятия христианства, гражданской экономики, капитализма, церкви и т.п. нужны нам, чтобы соизмерять и сравнивать с ними реальность, определяя степень близости или отдаленности от данной модели. Характеристики идеальных типов таковы: 1) они не отражают и не повторяют подлинной реальности, 2) они, чем дальше, тем больше и лучше выражают различные аспекты реальности, 3) они не должны смешиваться с оценкой или цен­ностью, 4) в них выражено ограниченное единообразие событий.

Историк, по мнению Веберу, отдает себе отчет в индивидуальности исто­рических феноменов. Это значит, что он способен их объяснить. Но объяснить — значит воспользоваться всеобщими понятиями из области номологических наук. Другими словами, чтобы объяснить исторические факты, требуется знание законов. Такие законы историк берет из социологии, вскрывающей связь и регулярность человеческого поведения. Вебер говорит о конструировании объективной возможности, в виде суждения, основанного на всестороннем знании пред­мета, которое дает шанс проследить, как могли бы обстоять дела, чтобы лучше понять, что же случилось на самом деле.

Вебер настаивает на существовании границы между знанием и оценкой, суждениями о фактах и суждениями о ценностях, между сущим и должным. Социальная наука должна объяснять, а не оценивать. В качестве объясняющей, наука ценностно нейтральна, свободна в оценках. Она ищет истину — почему случилось так, а не иначе. Вебер защищает свободу научной мысли от этико-политико-религиозных вторжений. Он также защищает свободу науки от дема­гогов разного рода, призывает к воздержанию от оценок, под которым понимает отделение себя ученого от себя политика. Нужно не злоупот­реблять своим положением в ситуациях (например, профессор перед студентами), в которых присутствующие, возможно — инакомыслящие, вынуждены молчать. Нельзя также выдавать за научные истины свои субъективные мнения, примешивать к предмету пророчества и глобальные оценки, смешивать строгий анализ с ценностными суждениями. Свои взгляды нужно пропагандировать не с кафедры университета, а с общественной трибуны. Служить истине, а не группам давления, начальникам, друзьям — вот задача ученого.

Следует всегда давать слово оппонентам, в т.ч. не занимающим важных постов. Нужно всегда четко указывать на то, что обосновано, а что является оценкой, субъективным убеждением. Преподаватель должен учить других, как стать ученым. Он должен иметь мужество подвергнуть обсуждению свои личные ценности там, где они могут встретить компетентную критику.

Наука и научное знание, конечно, отличаются от ценностей. Но и про­пасти между ними нет. Обозначив цель, ученый может сказать, какие средства необходимы для ее достижения, какие будут последствия, ка­кова цена реализации желаемой цели, какие моменты достижимы, какие нет, с какими другими ценностями столкнется наше устремление. Однако, убежден Вебер, никакая наука не скажет, что нужно делать. Что делать? Кто виноват? Как дальше жить? — на подобные вопросы научного ответа не может быть, ибо, как считает Вебер, здесь мы стучимся не в ту дверь. Ответы на такие вопросы должен искать каждый из нас самостоятельно, рассчитывая на собственные силы. Как говорит Вебер, врач может вылечить, но не он решает, стоит ли жить вообще.

Вебер исследует значение религиозных форм жизни людей, начиная с примитивных сакральных культов, кончая сегодняшним "расколдованием мира". Он пишет: "Человеческое общество эволюционирует в направлении организации все более рациональной и еще более бюрократической". Формулу капитализма Вебер определяет как единство стремле­ния к максимальной прибыли и рациональной дисциплине. Не созерцание, авантюры и военные походы, а наука и дисциплина — вот ценности сов­ременного общества. Он уверен, что роль мотора современного ему капитализма в свое время сыграла кальвинистская этика. В этой этике, как считает Вебер, элиминирован магический элемент из картины мира. Анти­ритуальный характер кальвинистской этики ориентирует на природный порядок, развиваемый и используемый наукой.

Полемизируя с марксизмом, Вебер утверждает, что существуют объекты нашего познания, которые можно в узком смысле назвать "экономическими процессами" или институтами. К ним присоединяются другие, например, события религиозной жизни. Чтобы проявился научный потенциал марксизма, необходимо освободить его от односторонности и догматизма, прежде всего в виде решающего значения экономического фактора. Он пишет: "Впрочем, все науки, от филологии до биологии, время от времени претендуют на то, что они создают не только специальное знание, но и «мировоззрение»".

Вебер поднимает проблему смысла науки: "Зачем наука занимается тем, что в действительности никогда не кончится и не может закончиться? Прежде всего, возникает ответ: ради чисто практических, в более широком смысле слова — технических целей, чтобы ориентировать наше практическое действие в соответствии с теми ожиданиями, которые предсказывает наш научный опыт ... Но какова же внутренняя позиция самого человека науки по отношению к своей профессии, если он вообще стремится стать ученым ... что же осмысленное надеется осуществить ученый своими творениями, которым заранее предопределено устареть, какой смысл усматривает он в том, чтобы включиться в это специализированное и уходящее в бесконечность производство?".

Научный прогресс, считает Вебер, связан с дроблением знания Сам процесс интеллектуализации веками набирал обороты. И дикарь уже знал, как он обеспечивает себе ежедневное пропитание. Вебер пишет: "возрастающая интеллектуализация и рационализация не означают роста знаний о жизненных условиях, в которых приходится существовать. Она означает нечто иное: люди знают и верят в то, что стоит только захотеть, и в любое время все это можно узнать ... нет никаких таинственных, не поддающихся учету сил, которые здесь действуют, что, напротив, всеми вещами в принципе можно овладеть путем расчета. По­следнее в свою очередь означает, что мир расколдован (выделено нами — СХ). Более не нужно прибегать к магическим средствам, чтобы склонить на свою сторону или подчинить себе духов, как это делал дикарь, для которого существо­вали подобные таинственные силы. Вот это и есть интеллектуализация". "Человек культуры, включенный в цивилизацию, постоянно обогащающуюся идеями, знанием, проблемами, может "устать от жизни", но не может пресытиться ею. Он улавливает лишь ничтож­ную часть того, что вновь и вновь рождает духовная жизнь, притом всегда что-то предварительное, неокончательное, и потому для него смерть — событие, лишенное смысла". И еще: "Кто сегодня, кроме некоторых "взрослых" детей, которых можно встретить как раз среди естествоиспытателей, еще верит в то, что знание астрономии, биологии, физики или химии может — хоть в малейшей степени — объяснить нам смысл мира или хотя бы указать, на каком пути можно напасть на след этого "смысла", если он существует? Если наука что и может сделать, так это скорее убить веру в то, что будто вообще существу­ет нечто такое, как смысл мира".

Наиболее простой ответ на вопрос: что такое "наука как призвание", дает, по словам Вебера, Лев Толстой (см. ниже) — наука абсурдна, ибо не дает ответа на единственно важные вопросы: "Что нам делать?" и "Как нам жить?" По мнению Вебера, предполагая значимыми логические правила метода, наука по необходимости предполагает важным и результат научного поиска, считая все это достойным внимания. Но очевидно, что сама такая предпосылка (все это стоит знать) не может быть научно доказана. Данная предпосылка недоказуема средствами науки: "Можно только указать на ее конечный смысл, который затем или отклоняют, или принимают в зависимости от собственной конечной жизненной установки".

"Исторические науки учат нас понимать культу­рные феномены. Но сами они не дают ответа ни на вопрос о том, были ли ценными эти явления культуры и должны ли они дальше существовать, ни на другой вопрос — стоит ли прилагать усилия для их изучения". По существу, рассуждает Вебер, наука предполагает выбор научного разума, но сам этот выбор научно нельзя обосновать. То, что научная истина есть благо, — отнюдь не есть научное суждение: наука не может обосновать и не может опровергнуть ценности. Вебер заявляет: "Какой человек отважится "научно опровергнуть" этику нагорной проповеди, например, или заповедь "непротивление злу"...? И, тем не менее, ясно, что здесь ... проповедуется этика, требующая отказа от чувства собственного достоинства...". И далее: "богами и их борьбой правит судь­ба, но вовсе не "наука"... Но тем самым кончается обсуждение профес­сором предмета в аудитории".

Учитель не является вождем, а этика не есть наука: "ценность человека не зависит от того, обладает он качествами вождя или нет. И уж, во всяком случае, человека делают отличным ученым и академическим преподавателем не те качества, ко­торые превращают его в вождя в практической жизни или, особенно, в политике ... Опасно, если академический преподаватель выступает в аудитории в роли вождя". "Учитель тем лучше выполняет свою задачу, чем добросовестнее избегает внушать слушателям свою позицию, свою точку зрения". Наконец, чтобы покончить с дьяволом интеллектуализма, следует "не обращаться в бегство при виде его, как обычно предпочитают делать, а с начала до конца обозреть его пути, чтобы увидеть его силу и границы" (ср. Кант о границах рассудка и разума).

Главнейшим признаком позитивно-религиозного человека Вебер считает, как он говорит, способность к подобному виртуозному акту "принесения в жертву интеллекта" в пользу положения: "Верую не в то, что абсурдно, а потому, что абсурдно". Это, по его же словам, свидетельствует о том, что напряжение между ценностными сферами науки и религии непримиримо, несмотря на существование теологии (а скорее даже благодаря ей).

"Судьба нашей эпохи с характерной для нее рационализацией и интеллектуализацией и, прежде всего, расколдованием мира заключается в том, что высшие благороднейшие ценности ушли из общественной сферы или в потустороннее царство мистической жизни, или в братскую близость непосредственных индивидуальных отношений. Не случайно наше самое высокое искусство интимно, а не монументально". Тем, кто не может принять судьбу современной эпохи, Вебер советует тихо и просто вернуться "в широко и милостиво открытые объя­тия древних церквей"; в этом принесении в жертву интеллекта, по его словам, "есть все же нечто иное в нравственном отношении, чем попыт­ка уклониться от обязанности быть интеллектуально добросовестным".