{369} 60. Макс Крелль Гастроли «Габимы» «Гадибук» в Театре на Ноллендорфплатц Vossische Zeitung. Berlin, 1926. № 467. 2. Okt. S. 2

Недавно нас настигло в театре сильнейшее впечатление, большее, чем просто театральное. Из Москвы приехал художественный театр «Габима». Точнее сказать, к нам приехал народ. Религиозные обряды этого народа, магическим образом смешанные с театральной игрой, заново возвращают нас к истокам театра, к тем временам, когда театральное представление и отправление культа были едины. Мы давно забыли все это за конвульсиями джаза и жалким остроумием.

Молодые евреи собрались вместе, как собирались в молельне их отцы. Их поддержал Станиславский и, как комета, пронесся над ними гений Вахтангова. Его влияние еще и сегодня ощущается, вибрирует в накале их игры. Меморандум Ленина уберег бедную, пылающую страстью к театру труппу от революционных гонений⁴⁵³. Она привезла «Гадибука» Ан-ского на иврите, пьесу, которую мы уже знали в другом исполнении, но которая только в «Габиме» впервые обрела на редкость глубокое, исполненное святости содержание, открыла свой проникновенно добрый и одновременно страшный характер.

Чтобы понять этот спектакль, надо было бы предпринять экскурс в Каббалу. «Гадибук» — драма-легенда об изгнании духов, которая могла бы и сегодня случиться среди этих людей, играющих и переживающих ее.

Лея с раннего детства обручена с Хананом. Отец Ханана умер в бедности, отец же Леи разбогател и теперь не допускает мысли о зяте-бедняке. Потеряв невесту, Ханан умирает. Но его дух с неземной силой вселяется в тело Леи. «Нет» Леи, прозвучавшее среди хороводов нищих, на свадьбе означает отказ от богатого и тупоумного жениха. Раввин должен изгнать дибука. И после свершения суда над отцом Леи это вполне удается. Но едва дух покинул Лею, и на нее, стоящую посередине магического круга, очерченного раввином, напало оцепенение, жалобный голос извне зовет ее. Звучит «Песнь песней». Лея покидает магический круг, устремляясь туда, где ее ждет душа Ханана. Мистическая свадьба завершается смертью.

Ожили полотна Марка Шагала. Таинственные мудрецы в своих поношенных пальто, нищие и одержимые в вере — такие, какими их видел русский еврей Шагал, пришли на сцену. Восхитительно владеющие телом, певцы своего страдания и счастья, танцоры своих влечений, заклинатели, учителя восточной мудрости. Народ, воплощенный в нескольких людях, родившихся для того, чтобы играть, потому что так они выражают свою подлинность. Да, именно целый народ, внезапно поддержанный аплодисментами немцев, разразившимися в сцене танца с ее брейгелевским гротеском.

Здесь нам явлен (может быть, только с нашей точки зрения) демон этой священной игры в его пугающем величии. Прекрасно было кроткое существо, на которое возложена эта мука: Лея — Ровина. Вспоминаешь Коонен в «Грозе» Островского⁴⁵⁴, но Ровина еще мягче, еще более жертва. Совершенно неожиданно зазвучала экспрессионистская мелодия Таирова. Чудо заключается здесь, разумеется, в режиссуре, которая из каждого движения извлекает предельную жизнь духа и души, из любого слова — музыку, поднимающуюся до высот оперы, но без досадной условности оперы. Чудо — в едином звучании всего целого, делающем каждого {370} исполнителя безропотно одержимым общим делом. Это целое и высвобождает ту гипнотическую способность воздействия, какой должен бы обладать каждый театр.

Бурные благодарные аплодисменты свидетельствовали о глубоком впечатлении.

Пер. с нем. И. В. Холмогоровой