90. Петр Пильский Гастроли театра «Габима»526 «Гадибук» Сегодня. Рига, 1938. № 10. 10 янв. С. 6

Люди, их судьбы, пути жизни, — все в этой пьесе озарено темным светом грозной мистики, встают зловещие тени, проносятся вечные заклятья, таинственно молчит и настораживает неумолимый рок. Тучи заслоняют солнце, — простимся с солнцем! Ничтожная бессильная воля человека не может предотвратить ничего. {418} Основной мотив — обреченность. Мягкий свет любви вдруг раскидывается сжигающим пожаром, и в нем сгорают возвышенные сердца: все великое, рожденное самыми высоким помыслами, должно погибнуть. Над этим миром повисла молчаливая приговоренность, — ее остро и тяжко чувствуешь в танцах нищих, этих полубезумцев, слепых и хромых: кажется, это — танец над бездной, — еще один тур, еще шаг, и все сорвется и полетит в черную яму последней предрешенной гибели.

Пьеса таит в себе много символов. Где символы, там — открыты возможности разных толкований. «Гадибук» — трагедия великой любви, — великой и бессильной: в этом ужас. Она сильнее смерти, но остается без побед, неудовлетворенная в своих небесных мечтах. Только смерть может соединить любящие души, и Посланец пророчит, что безвременно умершим дано великое утешение в том, что их душа переселится в любимого человека. Дибук — символ перевоплощения, его образ и знамение.

Ханан — аскет, каббалист, бедняк, — умирает от безнадежной любви к Лее: проза жизни, убогие расчеты стали его палачами. Он узнал, что его любимая обречена, Лея сосватана, Лея должна выйти замуж за тихого Менаше. На переднем плане сцены вытянулось тело Ханана, его поспешно закрыли черным покрывалом, и около, в холодном всезнающем раздумье, сидит, вперив взор вдаль, Посланец, сборщик пожертвований на синагогу. Он — провидец. Ему открыты судьбы и будущее человека. Лицо его бесстрастно. Он знает, что ничего в этом мире нельзя изменить: все предусмотрено, все предопределено, концы уготованы, перемен не может быть. Будто каменное изваяние, олицетворяющее неумолимость рока, без единого движения мускулов лица, он смотрит в грядущее и не ждет от него никаких радостей, — их не было, нет и не будет. Возвышенное должно погибнуть, его победителем станут всесильный земной закон, наши дремотные предрассудки.

На сцене кружится танец, а вдоль задней стены проходят располневшие, озабоченные сегодняшним днем люди, — мужчины, безвкусно расфранченные женщины, — в этот миг вдруг пред нашими глазами возникает, и тотчас же тает знаменательный символ: слепцы и убогие не только среди танцующих, в затрепанных старых одеждах, — нищие и слепцы в этом мире не они, а другие, — погасившие дух, объятые заботой и суетностью пустых человеческих будней.

Лея — мученица. Ее трагедия та же, что и Ханана. У обоих — обокраденная юность, разбитая любовь, поверженные жизни. Пьеса массивна, сложна, монументальна. На сцене — маски. Они вылеплены прекрасно и выразительно. Танцы поставлены в стиле гротеска, — так они еще явственнее раскрывают себя, каждая — свой собственный смысл, свою сущность и душу. Когда-то, после первого успеха горьковский пьесы «На дне», в Москве появились статуэтки Барона, Луки, Актера, Насти. Такие статуэтки заманчиво было бы создать и для «Гадибука». А если воспоминать, то Посланец роднится в нашем представлении с пророчествующим лицом андреевской «Жизни человека», с его «Некто в сером»: предречения, бесстрастность, холодное всеведение без обольщений, уступок и надежд. Потрясает конец второго акта. Героиня пьесы — Лея. Ее играла Х. Ровина. Это талантливая актриса хорошей школы, сценического темперамента и чутья. У нее — ни одного лишнего или напрасного движения, — все сжато, собрано, художественно сэкономлено. В самые трагические минуты она стоит перед зрителем в полной неподвижности, — играют только глаза, но и тут спокойное распорядительство артистической силы. Ровина обладает прекрасным голосом большого диапазона, и в патетических, сильных местах этот голос звенит, хватает за сердце, волнует и пугает, {419} будто бросает зовы нездешнего мира. Отлично передают настроение и чувства Леи кружения, — и в них то одержимость, то обреченность, то предсмертный последний час. У Варшавера (Ханан) приятный голос, артист удачно создал образ растревоженной, порывистой юности, ее неземных мечтаний и роковых предчувствий. У него благодарная сценическая внешность и мягкая гибкость. Но не нужно характеризовать в отдельности каждого из участников этого спектакля, актеров «Габимы», этого отличного, художественного театра. Здесь все проверено, строго продумано, поставлено умно, с большим вкусом, — не только понимание, но и постижение смысла и духа пьесы. Влияния и заветы Вахтангова чувствуются больше всего в этом стремлении к подчеркнутой выразительности, созданию характерного выпуклого типа. Впечатление большое. Не надо знать этот язык, можно не знать содержания пьесы — все здесь прояснено игрой, рассказано театром, — раскрыто и переброшено в зал, показано убедительно и ярко… Из дали веков, из тьмы времен встает великая печаль.

92. Ж. В<укадинович> Первый вечер еврейского театра «Габима»: «Гадибук», драматическая легенда Ан-ского⁵²⁷ Политика. Белград, 1938. № 10667. 5 фебр. С. 7

<…> Перед, на наше удивление, полупустым залом, позавчера начались белградские гастроли «Габимы». Начались они гордостью труппы, «Гадибуком» Ан-ского в постановке знаменитого Вахтангова, пьесой, которую «Габима» играла, вероятно, тысячи раз, в стольких странах по обеим сторонам океана.

Всё в спектакле подано русской великолепной игрой (кстати, там все и являются русскими учениками), в постановке ошеломляющей сказом, пением и пляской. Второе действие, в особенности пляска нищих, калек, слепых и придурковатых перед трапезой богача, выдававшего дочь замуж, рождает высочайшее художественное переживание. Пьесу играют на мертвом, недавно ожившем еврейском языке, на котором ныне говорят в Палестине. Редко кто в публике понял слова, но ее внимание ни на минуту не ослабевало. Настолько мощными были театральные элементы вне произнесенных слов.

Хотя в этой труппе с ансамблем, сыгранным, наподобие часового механизма, тяжело выделить одиночку, незабываемым останется образ и позиция примы этой труппы — Ханы Ровиной, артистки действительно высочайшего класса.

Пер. с серб. А. Б. Арсеньева