1. Юрий Соболев «Потоп» Театр. 1915. № 1785. 15 дек. С. 7

Новая постановка Студии — и новая победа. Радостно говорить о большом успехе премьеры. Признаться, меня, как, думаю, и многих, тревожило одно опасение: а вдруг после того, что мы видели в «Сверчке», — нас ждет сегодня разочарование?..

После прекрасных надежд, которые навеяны прошлым сезоном, разочарование было бы слишком тяжело! Но, к счастью, и после этого спектакля растет уверенность в том, что Студия — эта маленькая сценическая лаборатория, — настоящий большой театр. Театр огромной внутренней значительности, основывающий свое бытие на высоких принципах той «теории» Станиславского, которая положена в основание сценического воспитания молодежи, работающей в Студии.

Теория эта — в утверждении глубокой правды внутренних переживаний.

В «Сверчке» эта правда торжествовала на протяжении всего представления.

{67} «Потоп» не оставляет впечатлений, сходных с теми, что владели зрителями диккенсовского рассказа, ожившего на сцене и победившего со сцены любовью, верой, нежностью и мудростью простого сердца.

Злая комедия Бергера этого не дает. Она вся в одной плоскости. Она не любовь, а сарказм. Не кроткое, а озлобленное сердце. Не нежность, а резкая, почти сатирическая картина.

«Потоп» очень внешен.

Один чуткий критик верно отметил его «кинематографичность»⁵⁸.

Но за резкими и, быть может, несколько нарочито грубоватыми очертаниями, — в пьесе есть значительное внутреннее содержание, дающее отличный материал исполнителям.

И этот материал в той же области «внутренних переживаний», которыми было так важно овладеть для «Сверчка».

Вот почему «Потоп» займет по праву принадлежащее ему место в репертуаре Студии.

Пьеса из «американской жизни».

Но эта «бытовая окраска» не так, пожалуй, существенна. Дело не в американской, а вообще в человеческой душе, рисуемой автором в самых неприглядных красках.

Правда, та «материализация духа», то принижение души, ради жизненных материальных благ, которое властно владеет героями пьесы, — ярче всего может проявиться действительно в Америке. Но сотрите этот авторский нажим в сторону «национализации» — и вы с успехом замените американцев представителями какой угодно страны…

Люди ненавидят друг друга, друг другу чужды, друг другу изменяют, обманывают, грызутся между собой, но вот наступает грозная опасность. Перед лицом возможной гибели все эти люди «друг другу волки» — вдруг постигают, что они все идут «по одной дороге», что они могут быть друг другу братьями… И вот они простили обиды, измены, обманы, неравенство… Все они в «общей цепи», все помогают друг другу, каждый в союзе со всеми.

Но вот опасность миновала. Ничто уже не угрожает больше. И недавние друзья, спаянные меж собой общностью возможной гибели, опять стали врагами. И снова измена, обман, подлость… Вот «идея» «Потопа».

Идея не нова. Но она вылилась в форме ярко очерченной и смелой. Автор зол и саркастичен. Он не допускает и мысли, что его герои могли после пережитых страданий, хотя на время, почувствовать друг к другу истинно человеческие чувства!.. Но в них он отказывает своим американцам. Вряд ли много правды, а главное, любви, в таком отказе!..

Исполнителям удалось быть правдивыми даже и в неправдивом финале.

Я не знаю, можно ли оценивать то, что мы видели на этом спектакле, как актерскую «игру».

«Игры» — «актерства» — того, что названо Станиславским «штампом», — как раз и не было. Была на сцене человеческая жизнь. И, порой, не верилось, что она на сцене.

Правда, разбираясь в впечатлениях спектакля более детально, мы сможем указать на отдельные недочеты исполнения. Скажем даже, что двое исполнителей (г. Гейрот и г‑жа Бакланова) показались нам слабыми.

Г. Гейрот играл очень внешне — и это было именно только игрой, — а в г‑же Баклановой чувствуется неуверенность. Она, например, плачет и плачет настоящими слезами. Но слезы до зрителей не доходят. Ибо г‑жа Бакланова еще не овладела мастерством. Она умеет ярко чувствовать, но передавать чувствования еще не научилась.

Остальные исполнители владеют большим искусством. Но это искусство не плод выучки, не создание «головного творчества», — а проявление настоящего мастерства, которое умеет душе дать телесную оболочку. В особенности, замечательна в этом отношении передача г. Чеховым роли Фрэзера, — это и внешне ярко и внутренне очень значительно и глубоко. Играл г. Чехов как настоящий большой художник.

{68} Радостно приветствовать и гг. Сушкевича, Лазарева, Бондырева, Смышляева, Хмару.

Это было превосходное мастерство, тонкое и правдивое. Среди зрителей этого прекрасного спектакля был и Станиславский… Он смотрел на сцену с какой-то трогательной и любовной улыбкой. Он казался счастливым, радуясь победе своих учеников.

И действительно — это была победа.

Но она достигнута, прежде всего, тем, что Студия живет по заветам Станиславского.

Торжество учеников — победа их учителя!..