{351} 46. Луи Шнейдер Театр «Мадлен» представляет московский театр «Габима» Le Gaulois. Paris, 1926. № 17800. 30 Juin. P. 4

Пьеса на древнееврейском языке — вот что привез нам из Москвы театр «Габима», представляющий собой труппу молодых актеров, одушевленных демоном подмостков. Критик не притязает на то, что он понял, что говорится на сцене, он просто хочет высказать свое суждение о значимости представления. Тут не может быть никакого сомнения: трудно представить себе ансамбль артистов более однородных, более послушных, лучше вышколенных.

Первый акт разворачивается в бедной синагоге или в ризнице еврейской семинарии; декорация очень выразительна; интересно освещение с прожекторами, размещенными в разных частях сцены на мебели и направляющими весь свет на фигуру главного персонажа, тогда как другие остаются в полутьме. Речь идет, насколько я мог уловить, о молодой девушке, которая любит несчастного рабби, наделенного даром ясновидения; родители не дают своего согласия на брак, он умирает в маленькой ризнице, когда семинаристы пляшут и пьют, узнав, что девушка выходит за богатого рабби.

Второй акт особенно любопытен: нищие расположились перед домом той, что выходит замуж; они предаются буйному веселью, им выдали их долю свадебного пиршества; и вот невеста, согласно установленному обычаю, идет плясать с каждым из этих оборванцев; проходит бродяга, который говорит молодой женщине, что ее возлюбленного больше нет в живых. И церемония идет своим чередом: жениха представляют невесте, ибо будущие муж и жена не знакомы друг с другом; и когда молодая девушка видит этого рабби, глупого, но богатого, который ей предназначен, она сходит с ума.

Я не досмотрел пьесу до конца, поскольку была уже полночь, когда поднялся занавес в третьем акте, Я могу только сказать, что простодушный интерес и горестное участие возбуждает эта бесхитростная драма, или скорей эта серия эпизодов из еврейской жизни, расцвечивающих несложную интригу.

Спектакль «Гадибук» интересен по исполнению и по стилизации. Быть может, стилизация, доведенная до такого совершенства (все группы, движения как будто составлены по фотографиям, сделанным с магниевой вспышкой) даже чрезмерна. Остается все же впечатление вкусное, в котором еврейские песни и русские народные танцы, своеобразные и живописные, играют значительную роль. Такого мы еще не видели; и любители экзотики найдут здесь, чем удовлетворить свою жадную любознательность.

Пер. с фр. А. В. Смириной

{352} 47. Пьер Лазарефф Театр «Габима» «Гадибук» Le Soir. Paris, 1926. № 155. 1 Juil. P. 3

В понедельник, внимая актерам еврейского театра «Габима», мы испытали такое же художественное впечатление, как на спектаклях приезжавшего в Париж русского Художественного театра, руководимого Станиславским. Театр «Габима» обладает лишь одним свойством искусства — умением трогать душу зрителя. Его актеры играют с такой внутренней верой, так истово, как некое священнодействие, правят свое ремесло, что их искусство воспаряет ввысь, порожденное горячим религиозным чувством.

Неизвестно, что вызывает большее восхищение в этом уникальном ансамбле — удивительная дисциплина артистов или их самоотречение, или же постановка, сознательно сдержанная, обязанная всем своим блеском архитектурной безупречности декораций, гармоническому начертанию линий, изобретательному расположению реквизита, живописности костюмов. Эти замечательные актеры, никогда не стремящиеся выйти за пределы своей роли в общем замысле спектакля, которые могут быть и комиками, и трагиками, и клоунами, и плясунами, и певцами, умеют поразительным образом создавать атмосферу, в которой должно развиваться действие.

Итак, обратимся к «Гадибуку». Это — еврейская народная легенда, которой придал литературную форму великий С. Ан-ский, писавший на идиш, и которую перевел на иврит Х. Н. Бялик. Это — легенда суровая и печальная. Дибук — это двойник любимого существа, скитающаяся душа, которая поселяется в телах родственных душ. В день свадьбы Леи ею овладевает дибук Ханана, умершего от любви к ней. Сендер, который женится на ней⁴³¹, хочет изгнать из нее духа с помощью святого рабби Азриэля из Мирополя. Но дибук, покидая тело девушки, в которую он вселился, уносит с собой и ее душу.

Значение массовых сцен в этой пьесе, обретающей всю свою полноту лишь в сценическом воплощении, благодаря выразительности актерской игры очень велико, они решают успех постановки. Господа Цемах и Вахтангов удивительно точно поняли это и смогли осуществить свои замыслы — им помогла преданность молодых актеров, их единомышленников, которые умеют служить театру, не служа себе в нем.

Очень любопытный, почти кубистический грим, подчеркивавший глаза и рот, придавал игре актеров еще большую четкость. Сухой обстоятельный анализ не помог бы описать все красоты спектакля; можно и не зная певучего и хриплого языка евреев, следить за постановкой с интересом. Тоскливые песни, крайне живописные танцы, церемонии, воспроизведенные с трогательным реализмом, сразу же привлекают и очаровывают взгляд.

Все артисты, участвовавшие в этом спектакле, заслуживают упоминания и похвалы. Но особо следует назвать господ Цемаха, Пруткина, Иткина и госпож Ровину и Юделевич, великих артистов перед Всевышним, их Господом.

Пер. с фр. Н. Э. Звенигородской

{353} 48. Не-Театрал <Г. П. Струве?> «Гадибук» в «Габиме» Возрождение. Париж, 1926. № 394. 1 июля. С. 4

Я шел на генеральную репетицию «Гадибука» в «Габиме» как на какое-то чужое, экзотическое зрелище: только что приехавший из советской Москвы театр, выросший в революционной обстановке, играет на древнееврейском языке в Париже еврейскую народную легенду, написанную, если не ошибаюсь на русском и переведенную знаменитым Бяликом. Любопытно… А уходил я из театра Мадлен, где сейчас временно гостит «Габима», — задетый за живое, испытав подлинное художественное волнение…

Правда, много в этом действительно чужого, чуждого: чужд этот быт, вдруг соприкасающийся с небытийным; чуждо почти до карикатурности это странное грустное веселье; пьяное пение, переходящее в причитание, надгробное рыдание, перемежевывающееся с веселым вскриками; чужд, наконец, язык этот — гортанный и хриплый и вдруг легко и непроизвольно переходящий в пение…

Прежде всего, несколько слов о «Габиме» для тех, кто не знает, что это такое. Как театр, играющий на древнееврейском языке, «Габима» возникла трудами и рвением своего теперешнего руководителя Н. Цемаха, задолго до революции в захолустном Белостоке, где прозябал много лет. Перебравшись в начале 1918 года в Москву⁴³², обновив свой состав, впитав в себя театральную мудрость Станиславского, пройдя великолепную школу в смысле режиссуры у одного из одареннейших его отпрысков — покойного ныне Вахтангова, «Габима» превратилась в то, что есть теперь — в образцовый в некоторых отношениях театр, у которого могут учиться технике не только европейцы, но и ее же русские учителя.

Главная сила — не в индивидуальной игре актеров, хотя и она великолепна — а в слитности, сцепленности, сплетенности общего театрального рисунка, в котором обдуман и законен каждый штрих, каждый поворот, каждое движение. Поэтому всего удачнее в «Габиме» групповые сцены. Конец первого акта, например, оставляет незабываемое впечатление. Не то хедер, не то синагога (прошу прощение у евреев за свое невежество). Слева за столом в углу пьют трое бродяг-нищих и сторож синагоги — их угощает богатый купец Сендер по случаю помолвки своей дочери, — их позы и жесты сливаются в один общий рисунок; чуть поодаль, ближе к середине сцены и на первом плане — сидит на мешке Неизвестный, неподвижный, точно деревянный, угловатый, серый, как бы сливающийся с окружающими — вестник потустороннего, еще дальше — покрытое черным платком, лежит мертвое тело юноши, жертвы своей любви. Компания за столом постепенно разгуливается, движения как бы развязываются, все поют, прихлопывая в ладони, потрясая в воздухе руками, потом пускаются в пляс, хороводом вокруг Сендера. Веселье экстатически нарастает — вы чувствуете это по тембру голосов, по кадансу жестов — и одновременно нарастает впечатление жуткости: все также неподвижно, точно деревянный, не замечаемый пляшущими, сидит Неизвестный, все также в нескольких шагах от них — вот‑вот наткнутся неуверенно пляшущие ноги — лежит мертвый юноша. В этой сцене есть нечто от соборного действия, от греческих мистерий. Понимать актеров не нужно: смысл слов отпадает, как шелуха, вскрывая голый остов театрального действия.

{354} То же единство театрального рисунка, та же композиционная законченность в танце нищих на свадьбе во втором акте (хотя здесь немного режет глаз преувеличенная «личинность» лиц).

Эту преувеличенность, лишенную, однако, какой бы то ни было искусственности, вы чувствуете во всем — например, в соотношении наклона большого стола, во главе которого сидит белый старец с седой бородой и с иссине-бледным лицом, и поз всех этих раввинов и хасидов (в сцене заклинания дибука, которым одержима невеста). Простые, скупые декорации Альтмана не отвлекают зрительного внимания, воспринимаются как часть общего театрального рисунка. При большой экономии средств достигается огромная концентрация впечатления. Непонятность языка в данном случае скорее плюс…

Можно многое сказать еще об отдельных исполнителях, особенно о Неизвестном (А. Пруткин) и старце (Н. Цемах), но всего не уместишь. Хочется сделать только одно общее замечание. Такую вещь, как «Гадибук», так сыграть может только еврейская труппа. Но может ли та же «Габима» оторваться от народной почвы, выйти за пределы еврейского репертуара и подняться до той же высоты, скажем, в «Гамлете»? До сих пор, кажется, такого опыта еще не было сделано. Во всяком случае, единственная нееврейская вещь (говорю не об авторе, который, может быть, и еврей) в парижском репертуаре театра — сценически благодарный, но довольно ничтожный «Потоп» Бергера, в свое время шедший с успехом в одной из студий Станиславского.