7. С. Марголин «Гадибук» Театр экстаза Экран. 1922. № 20. 7 – 13 февр. С. 5 – 6

На сцене студии — «Габима», в старозаветной синагоге заклинает и молится ешиботник Ханан: «Хочу добыть яркий алмаз, растопить его, превратить в светлые слезы и впитать в свою душу. Хочу привлечь лучи из “третьего чертога”, из чертога красоты».

В театре молитва Ханана осуществлена всецело и до конца. Молитва Ханана, его жизнь, его бессмертная любовь и его кончина — искуплены. Ведь его безмерные ожидания и огорчения где-то в бриницкой местечковой синагоге — возвращены вселенной и отданы современности.

Нет, не романтическая трагедия «Гадибук» в «Габиме», не вариант о «Ромео и Джульетте» в чудаковатой среде мистически настроенных евреев, не новелла о любви, сильной, как смерть, и не возращение к мифу о Тристане и Изольде. Это трагедия современности, отягощенная кровью войны и революции.

У Ан-ского «Гадибук» — пьеса об ешиботнике Ханане, любившем дочь богатого еврея Сендера — нежную девушку Лею, и умершем от разрыва сердца при вести об ее близкой свадьбе с другим. У Ан-ского дух Ханана вселяется в невесту Лею в час ее свадьбы и исходит из нее в час ее близкой смерти, для новой встречи с суженым.

У Вахтангова — это каждый час ощущения себя в современности и современности в себе.

Очень многие думают об этом спектакле, как об истерии в театре. Но постановка «Гадибука» знает совсем другое содержание, {287} то, чем она живет, чем загорается и заражает, и это другое — экстаз.

* * *

Музыка Энгеля звучит, как старые синагогальные библейские псалмы, в ней — заунывность и страстность, и ожидание, и прорыв в вечные и беспредельные стихии.

Декорации Натана Альтмана, всех трех актов, и синагоги, и площади у дома Сендера, молельни цадика Азриэля, от быта и от фантастики, они реальны для фантастики и фантастичны для реальности.

Ритм действия — смятение. Темп — тревога.

Ханан, этот безумец, для которого жизнь — пост, торжество — тайновидение, мечта — любовь, он бледен, как обреченный к смерти, и одухотворен, как герой портретов Ван-Дейка со своим утонченным лицом. Кто-то сказал, что у Ханана (Элиас) — лицо Эрика XIV³⁵⁰, но это неправда. Иногда Ханан мне кажется князем тьмы, Люцифером, самим сатаной, странно сочетавшим в себе сатанинство и святость.

Ханан — предтеча экстатичности в спектакле, от него — экстатичность заражает все.

Здесь все говорят, двигаются, чувствуют, мыслят, любят, проклинают и благословляют — экстатично.

Здесь — все фанатики, одержимые люди, энтузиасты. Ни одного спокойного лица, разве только у Сендера, у старой тетки Леи и у трех почтенных женщин в праздничных платьях, родственниц Леи. Но и то… не всегда. Взволнованность, возбужденность, воспаленность, подъем духа, это — мир театра «Габима». И когда ешиботники танцуют с Сендером по синагоге, в своем жутком и возбужденном плясе, — не замечая трупа скончавшегося мгновенно от разрыва сердца здесь же Ханана, покрытого траурной тканью прохожего, — их пляс делается плясом дервишей.

От Востока, от дервишизма, от странных легенд из «Тысячи и одной ночи», а вместе с тем и от современности, от сегодня — экстатичность театрального действа «Габима».

Танец нищих с невестой, вокруг которой извиваются в танце мужчины и женщины, горбуны, хромоногие, слепые, юродивые и убогие, жуток своим своеобразным колдовством.

Когда на площади вдруг оказалось пусто, нищие вырастают из-под земли, как фантастические существа, да, именно, как химеры, и набрасываются остервенело на пустой стол, на котором уже нет никаких свадебных яств.

Да таково все творчество Вахтангова — фантастика в реальности, реальность в фантастике.

Люди как химеры, химеры как люди. Мистика как быт, и быт как мистика. Где мы встречали этих людей из «Гадибук», никто не скажет; может быть, и не встречали никогда, но они для нас убедительны, и их мы все знаем, как близких, хотя подчас и жутких.

8. Геронский <Г. И. Янов> Дух изгоняется Экран. 1922. № 20. 7 – 13 февр. С. 6

Я удивляюсь Натану Альтману. Его изумительные, обобщающие и высмеивающие этот схоластический быт декорации так не вяжутся с нарочитой мрачностью костюмов и бутафории. Ведь его последний акт — шедевр композиции, шедевр, который Таиров видит во сне и которого он никогда не осуществит. И неужели ни Альтман, {288} ни Вахтангов не почувствовали, что каждая лишняя минута песнопений и хождений вокруг этого белоснежного, уходящего куда-то ввысь стола убивает все впечатление.

Это все детали. Но детали — убийственные, отвлекающие внимание. Заставляющие забыть о самой «Габиме», убивающие, изгоняющие ее собственный дух.

«Гадибук» — возврат назад. После «Гадибука» хочется сказать, что в этом театре больше всего чтут ритуал пьесы, что в него просочились все уже заклейменные болезни художественников, что эти не так давно мятежные, страстные, ищущие, фанатические головы сковали себя самым мрачным культом — культом быта…

А ведь после «Вечного жида» и «Вечера студийных работ»³⁵¹ такие вещи в голову не приходили. И поневоле хочется отметить последовательность режиссера и его подчиненность фабуле. Раз в пьесе в живое тело вселяется мертвый дух, так давайте же вселим его в пьесу, и подчиним постановку даже не религиозным ритуалам! И мертвый дух этого бытового ритуала все время торжествует; при таком темпе спектакля его никогда не «изгонят».

Об актерах не хочу говорить. Их не было, они были связаны, они только творили обряд. А за молчаливым, жутким, заунывным темпом игры все время чувствовалась тоскующая душа «Габимы».

И в ответ на торжественно мрачный темп вселения и изгнания духа хочется не менее торжественно пожелать «Габиме».

— Да изыдет «Гадибук» (душа мертвого) из юного и еще много в себе таящего тела «Габимы»! Да будет этот спектакль последним в своем роде. Пусть скорее кончится царство мертвых!