{507} 37. Дэниэль Фалльстрём Русские гастроли в Шведском драматическом театре «Турандот» Гоцци — своеобразный спектакль Stockholms-Tidningen, 1923. 9 June

Была готовность испытать нечто необычное. И я действительно думаю, что вечер превзошел все ожидания. Геста Экман заявил в качестве конферансье, что Третья студия Московского Художественного театра заняла свое место в театральном левом крыле, но что есть еще более левые. О чем молились прихожане во французских церквах во времена Средневековья? «Боже милостивый, убереги нас от гнева норманнов!» И я действительно думаю, было бы соблазнительно молиться о чем-то в этом роде, если русские будут угрожать нам этой крайней театральной левизной.

То, чем нас угощали вчера, было далеко от неинтересного. Напротив. Всегда бывает и забавно, и поучительно повстречать новые явления во всех областях жизни и искусства. Но — я честно признаюсь — когда не знаешь русский язык, и таким образом не можешь наслаждаться своеобразными остроумием и красотой языка, присутствие на исполнении русским театром сказки Гоцци «Турандот» становится довольно тяжким испытанием нашего терпения.

Это правда, что Карло Гоцци принадлежал к старой итальянской школе и — в противоположность Гольдони, который учился у французского театра — хотел, чтобы старинная комедия дель арте являла собой образцы итальянской комедии.

Русские нацелились на это. И с самого начала вчерашний вечер напоминал о том импровизационном театре, который существовал, когда крыша палатки натягивалась на те доски, которые представляли мир. В этом заключалась своя прелесть. Но для нас — детей позднего времени — также и разочарование. Русским свойственна наивность. Мы, шведы, в столь высокой степени ею не обладаем. Драматическое искусство, которое у нас в крови со времен Густава III⁶⁴⁴, совсем иного нрава. Возможно, это отсутствие чувствительной фантазии — которой русские также обладают в гораздо большей степени, чем мы — а возможно, это также зависит от того, что мы соблюдаем формальности. Мы отличаемся этим как в общении, так и в том, что относится к искусству, театру и литературе.

Совершенно очевидно, что у многих вчерашних зрителей спектакль вызвал впечатление скорее превосходного циркового, нежели театрального зрелища. И мне это вполне понятно.

Они не удовлетворились тем, чтобы только сыграть эту сказку Гоцци. Ее станцевали, вытворялись трюки, которые скорее присущи арене, посыпанной опилками, чем театральной сцене. Это была труппа гимнастов — гибких и с превосходной дисциплиной — исполнивших пьесу.

Одним словом — это был необычный сценический спектакль — очень отличавшийся от того, который предложил Шведский драматический театр, поставив «Турандот» два года назад.

Но нельзя отрицать, что у этой русской театральной труппы из Москвы есть молодость, задор и вера — три свойства, которые обычно ведут к победе в этом мире.

Присутствует и талант — и чувства, и юмор.

{508} Мое сердце, прежде всего, завоевал астраханский принц, Завадский. У него прекрасный голос, изысканная четкость и исключительно прекрасное и одухотворенное лицо. Представьте только его в большой роли и без всех этих гротесковых излишеств фантастической режиссуры.

Превосходно, незабываемо врезалась в память также Орочко в роли татарской принцессы Адельмы. Здесь великолепным образом соединились фантазия, темперамент и внешность.

Хотите познакомиться с чем-то новейшим и своеобразным в современном — прежде всего русском театральном искусстве — посетите Шведский драматический театр в последний раз перед летними каникулами. Это может быть вас где-то и разозлит, но, возможно, вам также покажется, что вы открыли для себя новую страну в мире искусства и красоты. Ваш поход в любом случае окупится.

Пер. со швед. А. И. Ускова

38. Олег <О. Грот> «Принцесса Турандот» в постановке Вахтангова Politiken. Stockholm, 1923. 8 June

Поскольку сказка не может наивно восприниматься современными людьми, сопереживаться ими со всей серьезностью чувств — то, стало быть, нами — современными людьми — сказка воспринимается в большей или меньшей степени иронично, поскольку мы — жившие слишком долго, слишком ученые, унаследовавшие слишком много, существа сложные, возможно — поскольку мы не смогли бы жить в самой сказке — поскольку старое слишком устарело — так долой его — долой старое сценическое искусство — революция! — нам надо обрести нечто новое — новое сценическое искусство, все новое, режиссуру, выбрасывающую на свалку все присущее реализму, а также действия и вещи, похожие на реальные, и вместо этого надо позволить сцене стать ироническим ничем и всем — линии, пол в несколько уровней, свисающие покрывала и платки, цвета, свет — позволить смене сцен происходить при поднятом занавесе, а актерам переодеваться в свои фраки и костюмы на глазах публики, точнее обертывать вокруг себя скатерти, платки и покрывала — позволить дуть в гребень вместе с латунными трубами, скрипкой и барабаном — действу происходить как сочетанию мелодрамы, комедии дель арте и языческого студенческого капустника — и мы получаем сказку! Мы не знаем этого изначально, но мы сживаемся с этим, мы избегаем мыслей, мы забавляемся, мы очаровываемся, этот новый темп, эта постоянная смена представлений о всем том, что мы заучили, о том, каким должен быть театр, и у нас все еще нет никакого чувства до того, как начинается спектакль, ибо здесь нет никаких фокусов, никаких трюков, здесь нет ничего, и мы обнаруживаем ценность новых образов и наслаждаемся, как дети, — невероятное становится явью. Это и новое, и старое — то, чем мы не можем наслаждаться всерьез. Парадокс в том, что заразительная радость и остроты доходят до наших сердец и становятся серьезными и подлинными. А когда нас однажды настигнет размышление об увиденном, мы обнаружим, что оно {509} излишне, в высшей степени излишне. Это должно, вероятно, омрачать радость, связывать тот трепет от острот, которые мы все еще ощущаем — и как бы мы не жили, какими бы мрачными сторонами так называемая жизнь ни поворачивалась к нам, почему мы должны портить такую находку, как приятное переживание, размышлением, попыткой классифицировать, отыскивать что-то! И, в конечном итоге, мы довольны, если мы по роду занятия не должны быть недовольными и все время тащить за собой принципы о правде, о правильном и о красивом.

Вышеизложенное — это попытка в одном выражении дать квинтэссенцию того, как рецензент понял идеи русского режиссера Вахтангова, как они были выражены вчера вечером на сцене Шведского драматического театра исполнением пьесы-сказки «Принцесса Турандот» Третьей студией Московского Художественного театра, и передать общее впечатление от этого.

Небогатый принц страстно влюбился в безумно красивую дочь очень высокого и смешного китайского императора. Она холодна, как лед, женихам, которые не могут отгадать три загадки, загадываемые ею, принародно отрубают головы ужасные палачи. Император, сидя на троне, оплакивает немалое количество казненных молодых людей, и двор рыдает вместе с ним. Звучат печальные мелодии на гребне, скрипке и барабане. Но принц отгадывает загадки, император аплодирует, заключает в объятья своего военного министра, все придворные аплодируют и обнимаются, радость неимоверная, немедленно празднуется свадьба, и двор во главе с императором поет, воздев руки к небесам, веселую песню: тра‑ля‑ля, тра‑ля‑ля! Музыканты исполняют, помимо этого, прелестную мелодию на гребне, скрипке и барабане!

Русское драматическое искусство мы уже видели и раньше здесь, в Стокгольме, и мы, вероятно, никогда бы не восхищались полностью гибким взаимодействием между различными персонажами, которые представляют жизнь на сцене столь захватывающе. Называть какие-то имена — это обойти других, поэтому все достойны настоящих дифирамбов.

Гибкость восточного в движениях и массовых сценах вместе с игривым изобилием красок надолго останутся в качестве воспоминания о чем-то очень красивом.

А что публика вчерашним вечером? Да, она немного удивила, но была очень веселой. Часть ее, которая не пожелала веселиться до конца действа, покинула зал перед последним актом. Тем не менее, такая пара, как Ларе Хансон и Карин Моландер⁶⁴⁵, видимо и слышимо восторгалась своими коллегами по другую сторону рампы. После окончания спектакля русские преподнесли цветы Гесте Экману который представил коллектив, стоя перед занавесом еще перед началом представления. По меньшей мере, должно было бы быть наоборот. Публика неохотно покидала зал, а аплодисменты были бурными, очень бурными.

Пер. со швед. А. И. Ускова

{510} 39. Й. Д<аниэльсо>н Русские гастроли «Принцесса Турандот» в модернистском костюме Social-Demokraten. Stockholm, 1923. 9 june

То, что прочтение Московским Художественным театром 160‑летнего китайского рококо Карло Гоцци будет ультрасовременным сценическим искусством, было, конечно, написано в предварительной рекламе. Я признаю, как и классический дурак из произведений Чельгрена⁶⁴⁶, свою неспособность «понять то, что ни один человек не может понять», но, возможно, дела обстоят именно так, как заявляет реклама. По моему скромному мнению, старая пьеса-сказка стала странной смесью цирка, современного балета и живых сцен в стиле Кандинского. Артисты, исполняющие мужские роли, выступали, как гласили пригласительные, одетыми в штатские торжественные костюмы с красочными накидками поверх фраков, в то время как дамы щеголяли в фантастических нарядах, которые в великолепии красок превзошли земные цветы. Декорации были сделаны из причудливых каркасов без единой прямой линии (горизонтальные и вертикальные плоскости являли мерзость современного искусства), которые были украшены пестрыми блестящими покрывалами, служащими занавесом. С легкостью можно признать, что некоторые сцены стали рафинированной симфонией цвета, ритма и игры линий. От них получаешь такое же удовольствие, как от сцен «Синей птицы» в театре Бланш. Цирковые клоуны, преимущественно играющие четырех включенных в пьесу-сказку персонажей комедии дель арте, кажется, больше всего забавляли публику. Они смеялись часто и громко. Возможно, произносили что-то весьма остроумное.

Даже те, кто помнит «Турандот», поставленную Драматическим театром несколько лет назад⁶⁴⁷, должно быть чувствовали себя весьма дезориентированными, но если они ничего не понимали, то должны были пенять на себя. Новое искусство не претендует на то, чтобы его понимали, оно требует, чтобы им восхищались. Возможно время, которое ненавидит мысль, но любит примитивные шутки, яркие цвета и прежде всего танцы, в модернизированной «Турандот» получит удовлетворение своих особенных потребностей в красоте. Энергичные аплодисменты позволяют предположить, что так и будет.

Пер. со швед. М. В. Абышевой

{511} 40. Б. Б<экстрё>м Гастроли русского театра Премьера «Принцессы Турандот» в шведском театре⁶⁴⁸ Göteborgs Handels-och Sjöfartstidning. 1923. № 137. 16 Juni

Представление «Принцессы Турандот», которым начались вчера русские гастроли в Лоренсберг-театре, так недавно в связи со стокгольмскими спектаклями обсуждалось в прессе, что не чувствуется искушения возобновлять анализ. Но с точки зрения Гетеборга, представление без сомнения имело некоторую особенность, на которую стоит обратить внимание. Речь идет естественно не об игре, которая очевидно была в точности такой же, а о приеме, оказанном спектаклю. «Турандот» давалась в Стокгольме три вечера, и, по словам очевидцев, лишь с третьего вечера прежде скептически настроенная публика была захвачена. У нас вчера публика была увлечена с самого начала. А что касается аплодисментов, то нужно вернуться назад, к прежним русским гастролям, чтобы найти некоторое соответствие их силе и постоянству.

Несходство в способе реагирования должно, конечно, иметь объяснение, и оно лежит, в самом деле, также непосредственно перед нами. Чем больше вдумываешься в это представление, тем яснее становится, что в нем можно видеть осуществление того, чего хотел Пер Линдберг⁶⁴⁹ в своих самых сильных вещах. Третья студия явление столь новое, что, конечно, о каком-нибудь прямом влиянии говорить не приходится.

С двух сторон большие мысли, составлявшие как бы общее достояние. Это, прежде всего, идея Гордона Крэга о режиссерском искусстве, которое лишало актеров их личной амбиции и превращало их в марионетку⁶⁵⁰, покорно подчиняющуюся общему для всех одному внушению. С другой стороны, едва ли не менее важным импульсом был сильный зрительный интерес, желание создать нечто такое, что рассматривалось бы как праздник для глаза. Третью параллель можно было бы найти в музыкальном оформлении.

Благодаря особому совпадению, если только это одно совпадение, оба эти параллельные направления возбуждаются и оформляются в «Принцессе Турандот» Гоцци. Основная цель в обоих случаях была одна: предоставить воле режиссера создать нечто совершенно новое — специфически сценическое художественное произведение. Но искусство оценивается, к сожалению, не по цели, а по результату, и если сравнить шведскую попытку с русским осуществлением, то получается разница подавляющая. Но, во всяком случае, Гетеборгская публика видела уже раньше нечто в своем роде очень близкое тому, что давалось вчера. Первое инстинктивное сопротивление, чувство удивления ею уже было преодолено, и она теперь могла отдаться непосредственному впечатлению. Таким образом, зрители знали уже, что они встретят здесь исполнение, по сравнению с которым то, первое, было лишь незрелым экспериментированием.

И говоря по правде, нисколько не стыдно быть хуже этих удивительных русских.

Нет ничего неожиданного в поклонении членов Третьей студии недавно умершему Вахтангову, поставившему «Турандот». Можно ли найти что-нибудь равное режиссерскому гению, который запечатлен в этом представлении от самого начала его и до конца. Как всякое художественное произведение, оно индивидуально и ему нельзя подражать, оно не может стать нормой для другого. {512} Говорили о суровой режиссуре, которая механизировала и лишала актеров всего живого, человеческого. На мой взгляд, в переживаниях вчерашнего вечера замечательна именно та точность, ритмическое овладение каждым словом и каждым движением, которая была так совершенна и вместе обнаруживала такую сильную драматическую уверенность. В том же представлении не было мертвых пунктов, и я не знаю ничего ему равного. «Дисциплинированность», ритмическая предопределенность каждой детали, например, мимическая игра Калафа перед портретом или общая игра с разгадыванием загадок, обнаруживали драматическую выразительность, какой не достигал никакой натурализм.

В связи с этим приходится удивляться длинным рассуждениям стокгольмской критики о пародийном оформлении пьесы. Калаф на протяжении всей пьесы — доверчивый, искренний «Кандид». Другое действующее лицо, полное страсти, Адельма, тоже изображает свои чувства без примеси иронии. Пародии вставлены только для того, чтобы нейтрализовать неприемлемую трагику пьесы. Это необыкновенно эффектно, что подлинные и сильные чувства контрастируют с пародийными вставками. Что касается четырех фигур из комедии дель арте, то это только совершенно логически, что они доводятся до клоунады. Ведь пьеса ставится современно и гаерство на арене — современный наследник комедии дель арте. И, кроме всего, эти четыре клоуна были так пленительны, так свободны от какой бы то ни было грубости, что представление не было преобладающе пародийным, что подтверждается тем, что главные действия были пародированы с таким необыкновенным успехом.

И со стороны зрителей этот вечер в особенности заслуживает того, чтобы остаться в памяти. Прием с фрачными костюмами был изыскан. Черное оттеняло пестрые ткани. Декорации двигались без помощи каких бы то ни было приспособлений, чистою игрою форм и красок поразительной красоты. Одинаково весело сменяли друг друга группировки и движения отдельных лиц. Как бы строга ни была эта режиссура, она предоставляет индивиду его права. Достаточно назвать Калафа Завадского, явление выразительной грации и утонченности.

Только одно можно поставить в упрек этому вечеру, что было слишком мало публики, но судя по рукоплесканиям и крикам «браво», следующее представление «Турандот» даст лучший сбор.

Перевод без указания фамилии переводчика

хранится в Музее Театра им. Евг. Вахтангова

41. Е. Б. (Е. В.) <псевдоним не раскрыт> <Без названия> Göteborgs Morgenpost. 1923. № 137. 16 Juni

По поводу первого представления «Турандот», данного вчера Третьей студией Московского Художественного театра, нет смысла говорить о сказочной шутке Гоцци, состоящей из слишком наивного ужаса и плутовской грации, и об комедии дель арте. Из этой вещи, которая в торжественной обработке Шиллера в 1861 г. была сыграна в Веймаре перед восторженной избранной публикой во главе с Гете, и не раз потом исполнялась перед публикою Лоренсберг Театра, Е. Вахтангов, основатель Третьей студии и учитель {513} преданной группы последователей, создал совершенно особое произведение.

Очевидно, русские подошли [пропуск в переводе].

Поднимать в связи с этим вопрос — является ли такое исполнение «Турандот» высоким искусством, не имеет практического значения. В этом случае теория становится ярче, чем где бы то ни было. Во всяком случае, русские в достаточной степени убедили нас вчера своим искусством. Прежде всего, искусство составляли: выразительная пластика, ритмическая гимнастика и красочная группировка на фоне то колоритных полотен, то причудливой декорации. Искусством были и патетические театральные декламации, а еще больше, может быть, безумно забавная пародия на просцениумах. Наконец, искусством было, умение без помощи понятных слов, под аккомпанемент эксцентричной музыки на гребенках, увлечь собою совершенно подавляющее большинство публики, так как то в действительности случилось. Едва ли только была надобность в любезном введении г. Гесте Экмана и тем менее — в тех шведских вставках в диалогах, в которых русские, со своей всем известной способностью к усвоению чужих языков, иногда ошибались. Этим создавался некоторый неприятный для такого торжественного момента, но многими почувствованный вульгаризм. Не нужно, однако, понимать это замечание так, что сказанным серьезно нарушался причудливый стиль, которым отмечена «Турандот».

Так много умений, — при этом не следует забывать ни эффектного выхода ансамбля на сцену, ни ухода его со сцены, — быть может, и не создали для серьезного зрителя действительно театрального шедевра как целого, а тем более для того, кто ищет развлечения более высокого стиля. Какую блестящую кабаретную программу для нашего Выставочного театра⁶⁵¹ создало бы это представление «Турандот». Но ведь позволительно иной раз позабавиться и со сцены Лоренсберц и, кроме того, «Турандот» не единственная струна на инструменте, которым виртуозно владеют русские.

Итак, будем смеяться над дурашливыми масками и смехотворною смесью стилей. А принцесса Адельма — Орочко, со своим патетическим голосом и всем патетическим обликом, плутовство Скирины, изящество Мансуровой в роли Турандот, как равным образом и Завадского — принца, Барак Толчанова и великий канцлер — Щукина, — вполне обнаружили, какое подлинное искусство в состоянии представить на сцене эти молодые русские, с такою сыгранностью в странных и ложно понятых заданиях.

Сегодня — новая программа, а в воскресенье опять представляется случай отчасти насладиться, отчасти посмеяться на «Принцессе Турандот» с ее высокой грацией и игривым дурачеством. Для тех, кто еще не был вчера в числе премьерной публики, которая громом аплодисментов благодарила за художественное наслаждение, это возможность не только, оценить современную художественную культуру, но и выразить искреннее восторженное чувство.

Перевод без указания фамилии переводчика

хранится в Музее Театра им. Евг. Вахтангова