44. Ю. Офросимов «Принцесса Турандот» Руль. Берлин, 1923. № 816. 7 авг. С. 5

— Парад, алле! —

По команде Труффальдино на неубранную сцену под оркестр, в котором главную партию исполняет гребешок, выходят все участники; актеры — во фраках, актрисы — в вечерних туалетах. Откуда-то из недр {517} появляется корзина, наполненная пестрым тряпьем, и под тот же марш исполнители, перебрасываясь тканями, — точь‑в‑точь жонглеры! — перевоплощаются тут же на глазах… Раз! Раз! И вот уже готовы и принц Калаф, в наверченном наскоро тюрбане, в дамской какой-то кофте поверх фрака, с рапирой, вечно сверкающей в руке; и Тимур, царь астраханский, с бородой-полотенцем; и сама сказочная Турандот, с покрывалом, текущим стройными складками на изжелта-розовый туалет…

Не Гоцци, каким нам показывал его Комиссаржевский⁶⁵⁸, не Шиллер, какой была «Турандот» у Рейнхардта⁶⁵⁹ — в тексте смешаны и тот, и другой — современная стилизация, то, как должны были бы играть commedia dell’arte наших дней наши актеры, сохраняя в игре все основные черты своего характера. Театральность, помноженная на театральность; двойная реакция на натурализм Художественного театра; épater¹… но, — увы! — 21 года, когда театральность театра и его неотъемлемая правда казались еще вещами оспоримыми и неподлежащими истине. Теперь «Турандот» Студии более любопытна, чем интересна, более забавна, чем любопытна. «Турандот» — блестящая ракета, разорвавшаяся очень кстати, в свое время осветившая, несомненно, многие тупики театра — но до нас от этой ракеты долетели только искры… Право, разве уж так необходимо теперь для того, чтобы доказать, что театр — зрелище, — или «Федру» на котурны, или прекрасную сказку в площадной балаган? Актер ли наш не выносил еще в себе трагедии и примитива сказки или зритель не дорос? Насколько приходится наблюдать зрителя сейчас — он, как никогда, жаждет восприятия «не мудрствуя лукаво»; страстей ли, чувствований, переживаний — напрямик; в «Турандот» Студии, когда дело переваливает за третью-четвертую картину и начинаются повторения — все изящество, легкость — ау?! Актерские упражнения не вызывают больше ни улыбки к себе, ни любовной иронии, как в сказке; (а потом: почему зритель не должен верить в сказку?), но зато упорно каждый миг помнится: это сделано для того, чтобы в этом месте было очень смешно — и не смешно вовсе, когда один из исполнителей обращается к другому не по пьесе: «Завадский, подними ключ»… Потому что или пьеса, или импровизация и, думается, только таким путем можно добиться теперь ключа к настоящей театральности, но никак не заучиванием чужих острот, по большей части достаточно тяжелых, на три четверти загромождающих настоящий театральный текст, лишающих исполнителей грации и блеска, какими должен переливаться по задуманному плану спектакль. И когда актеры, исполняющие обязанности уборщиков сцены, вдруг неожиданно действительно блестяще превратились в участников мимолетной пантомимы — это стало кульминационным моментом всей постановки и невольно стало досадно: зачем так невероятно растягивать то, что можно с искрометным весельем, наполненным каким-то бодрящим хмелем, показать в несколько мгновений. Здесь, в этой пантомиме была правда — и она запомнилась ярко. Конечно, всем сказанным художественная ценность спектакля не уменьшается; но «Турандот» — не достижение, только поворот руля, опыт, помеченный таким-то годом. В свое время вряд ли сказанное можно было поставить в упрек Вахтангову — дух времени, дар большого таланта толпе, великолепный дар. Трюк, может быть, отмеченный гением, чудесным образом совместившим в себе и Станиславского, и Мейерхольда, и Таирова… Хочется только отметить два недостатка, равные, должно быть, для всякого {518} времени и зрителя: перегруженность этими трюками, утомляющую насыщенность и тяжесть острот. Кроме того, по актерскому исполнению часто приходилось только догадываться о замысле режиссера: гротеск подавлял игру; и эта рецензия — не столько о «Турандот», сколько по поводу нее — в связи со следующими спектаклями Студии придется еще вернуться к этому представлению. После режиссера в «Турандот» — идет, конечно, художник Нивинский, обладающий редким чувством экономии и характеристики и радостный в своих красках; но последняя сцена навязчиво напоминает ландриновскую коробку, какая-то дешевая пестрота.

Из исполнителей дали удачное соединение характеров актеров и изображаемых типов итальянские маски — Кудрявцев, Щукин, Симонов и Глазунов. Завадский — Калаф, во многом напоминающий Церетели, дает образ, но излишне меланхоличен в патетических местах и патетичен в меланхолических.

Забавен Захава — Тимур, очень мила Зелима — Ремизова, менее мила сама Турандот — Мансурова, достаточно безличная, во многом копирующая Гзовскую⁶⁶⁰, но давшая свою хорошую интонацию в последних сценах.

Как упоминалось — блестяще сыгрались исполнители пантомимы.