12. Николай Волков о «Турандот» Театральное обозрение. 1922. № 5. 28 марта. С. 5 – 6

«Принцесса Турандот» — Карло Гоцци. Какой чудесный повод для итальянских реминисценций, венецианских соблазнов! Как легко, встретившись на путях воображения с потревоженной тенью графа-сказочника, разбудить в себе пестрый перелив восхитительных образов «века маски». И уж в их окружении воспринимать работу Третьей студии над трагикомедией «последнего венецианца».

Но этот историзм, этот ретроспективизм не нужен третьестудийному спектаклю. Бесполезен он и для зрителя. Лучше сразу отречься от даров эстетской памяти. И как незнакомое принять имя Гоцци. И как нечаянную ждать встречу с таинственной принцессой.

* * *

Пьеса — предлог. Главное — сценическая форма. Это — из обращения режиссера постановки Е. Б. Вахтангова к приглашенным на генеральную репетицию. Вот — тезис, который можно превратить в точку зрения. Вот удачный предлог для критического импрессионизма. Пьеса — предлог для фантазии режиссера. Режиссерская интерпретация — пусть будет предлогом для размышлений о «Турандот».

* * *

«Принцесса Турандот» в Третьей студии — это не тот театр, чей облик слагается из посещений — остаемся в пределах Москвы, в первую голову, Малого, Художественного, Камерного. Это — не театр рампы, не театр магической черты, за гранью которой созидаются миры сценических иллюзий — все равно трактованных ли в принципах натурализма или ухищренной театральности.

Третья студия в «Турандот» уходит от такого традиционного театра. Она вообще не хочет быть театром. Ей нравится не играть на театре, а играть в театр. Оттого ее «Турандот» больше похожа на кошки-мышки, на горелки, на палочку-выручалочку, чем на «Оливера»⁵⁹⁷, «Ревизора» или «Федру».

* * *

Дать вместо театра — игру в театр и эту игру превратить в публичное представление, {467} то есть «театр для себя» вновь сделать просто театром — воистину лукав и хитросплетен этот замысел. И оттого он должен коробить лукавую и проказливую композицию. Лукавству в плане — надлежит быть лукавым в выполнении.

Лукавство выполнения Студия осуществляет особыми приемами. Самое основное — это то, что Студия берет целое спектакля и разлагает его на элементы. Получается: пьеса, актеры, сцена, декорации, музыка. И из этих первоначальных материалов, оглядев их со всех сторон, Студия вновь начинает созидать сценическую постройку. Только делает это не про себя, а на людях. Чтобы все видели, как рождается театр, чтобы никто не смел питать иллюзий относительно происходящего, чтобы «все играли».

Третья студия свое разоблачение театра начинает с главного: с актера. Актер — самое важное для Студии. Ибо что такое всякая студия как не актерский подмастерье или не начинающий «театральных дел мастер».

С актером дело для Студии обстоит просто. Актер — это бритый мужчина во фраке и нарядная женщина в вечернем платье. Такими всегда являются нам лицедеи, когда они не играют, а в «своем виде» читают стихи, рассказывают рассказы или поют на эстраде.

И вот Третья студия одевает своих студийцев во фраки, а студиек в ламановские туалеты и цепью черных и цветных звеньев выстраивает их на просцениуме перед светло серою занавесью. Их имена и их «персоны» она указывает зрительному залу, тем самым сразу вводя в атмосферу двойственности — в непреодоленную контроверзу «лица» и «личины».

Третья студия не скрывает актера под оболочкой сценического образа. Ее сценические образы прозрачны. Сквозь них все время виден управляющий этим сценическим образом актер.

Среди играющих в спектакле актеров Студия выделяет только четырех — четыре маски: Бригеллу, Тарталью, Панталоне, Труффальдино. Их Студия освобождает от обязанности показать себя вне роли. Их зритель уже принимает как образы. Ибо четыре маски — это такой же первичный элемент для театра итальянских комедиантов, как для театра современного — мужчина во фраке и женщина в вечернем платье.

* * *

Ханы, принцы, принцессы, рабыни — что делает их такими? — костюм. Эту социально-определяющую функцию одежды Студия раскрывает, позволяя своим актерам костюмироваться на публике.

Эта костюмировка — один из очаровательных моментов спектакля. Есть что-то радужное в легком лёте зеленых, красных, синих, желтых шарфов, вуалей, кусков ткани. Свивая их в тюрбаны, превращая в плащи, — студийцы достигают перевоплощения, для которого оказывается достаточным легкого намека и воображения. Костюмы «Турандот» сшиты больше всего из воображения. Что касается осязаемых материалов — то они набраны из домашних вещей по тому же рецепту, по какому уэллсовский мистер Бритлинг⁵⁹⁸ устраивал в своем коттедже костюмированный вечер в канун войны.

* * *

Когда раздвигается занавес — мы в Пекине. Студия лево настроена: оттого ее Китай — это остро скошенная площадка и белый излом пекинских дворцов. Остальное достигается путем подвешивающихся занавесей. Их легко и элегантно развешивает на блоках артель нумерованных слуг. Артель нумерованных слуг — это одна из счастливых выдумок Вахтангова. Но ни белая схема Нивинского, ни тканые занавески не дают никакой остроты спектаклю.

Все это очень слащаво и манерно. Слащаво до приторности. А обстановка опочивальни Калафа — к сожалению, всего лишь страница модерного, модного журнала. — Оживленные «Vogue». Ручная левизна.

{468} Но вот то, что зритель за белыми изломами и шитыми драпировками видит колосники театра, видит деревянный потолок, все эти веревки и блоки — это спасает обстановку «Турандот». Сквозь галантный конструктивизм Нивинского видишь извечный конструктивизм театра. Его первоначальный костяк. Его пружины и механизм. Его нервы и жилы. Его неприкрашенную натуру.

Труднее всего для Студии единоборство с Гоцци. Пусть пьеса предлог, но этот предлог в пяти актах. Пять актов — это и сюжет, и интриги, и характеры, и сцены. И все это рождает скуку от того, что в это нельзя играть. Это нужно играть.

Там, где игра в театр у места, там чувствуешь, как летают ленты серпантина и рвутся мешочки конфетти.

Там, где пьеса, — там неудовлетворенность образами, слабость трактовки, недодуманность положений.

* * *

Дать в извивах гоцциевского сценария дуновения наших дней — это задача нелегкая. Нелегкая потому, что есть линия наименьшего сопротивления. Есть возможность подмены современности злободневностью.

Современность — это дух, это ритм. Это какое-то свойственное эпохе мироощущение.

Злободневность — это листок календаря, то, что существует 24 часа и на 25 часу тихо угасает.

От злободневности в «Турандот» очень много. От современности — мало. Оттого, когда слушаешь вторично остроты Тартальи и Труффальдино о «тете из жалости», об «оркестре из дирижеров» — то невольно зеваешь.

Кто-то сказал, что не следует читать ту книгу, которую не хочешь прочесть дважды.

Этот закон, пожалуй, остается в силе и для театрального спектакля.

* * *

«Принцесса Турандот» в русском театре не без роду и племени.

Но ее родословную не следует вести от кабаре, капустников и обозрений. У нее более благородная родня, более славные предки.

В ней есть и галльская кровь молодого Станиславского, Станиславского периода домашних спектаклей, потом Станиславского мамонтовской Москвы оперетки «Ти‑ти‑пу»⁵⁹⁹. И еще больше выдумки Мейерхольда. И фраки — это уже было раз использовано Мейерхольдом в арлекинаде — «Арлекин — ходатай свадеб»⁶⁰⁰. И этот странный театрик с колосниками и проволоками у публики на виду, да ведь это «Балаганчик» Блока у Комиссаржевской⁶⁰¹.

То, что Вахтангов реставрирует этот путь Мейерхольда, что он оглядывается назад и сметает пыль с несправедливо забытого, в этом намечается какая-то возможность преодоления дуализма нашего театрального мастерства. Надежда на сращение двух великолепных крыл русской сцены.

* * *

Когда кончается «Турандот», — то ее участники ласково прощаются со зрителями, исчезая в складках занавеса веселой и дружной гурьбой.

Простимся ласково с принцами, принцессами, ханами и рабынями — и мы.

Простим недочеты и запомним достоинства. А главное, запомним, что «Принцесса Турандот» — это спектакль тех, кому около 20 и далеко еще до 30.

Оттого так много котильона, веселой возни и суеты, оттого так много шаловливого в китайщине Третьей студии.

Ранне-апрельское утро и чуть распускающаяся бледная зелень — вот этот вкус «Турандот» душист и сладок.

Когда Третья студия станет старше и у принцессы Турандот и принца Калафа будут уже взрослые дети, — тогда о всех днях, когда впервые закипел вахтанговский «Золотой горшок», московский театрал вспомнит с улыбкой приязни.

«Принцесса Турандот» — до свиданья.