{218} 17. Яр. Войнов «Эрик XIV»287 Последние известия. Таллин, 1922. № 154. 9 июля. С. 3

I

Высоко над автором, над постановкой, над игрой других исполнителей, и даже над самим собой в первых спектаклях, до пределов, где должно быть произнесено слово «гениальность», поднялся в Эрике М. А. Чехов.

Словами хвалы для него может быть лишь посильная передача того, каким был сегодняшний Эрик. Просто похвальные эпитеты ничего бы не сказали.

Об Эрике говорят: «в нем двойственность». Говорят, потому что проглядели, насколько един Эрик, как ни мечется от чувства к чувству его больной дух.

Таким был Чехов.

Легче всего сказать: Эрик — излом. Так, наверное, многие и оценивают Чехова — Эрика. Но разве возможно найти излом в носовом платке, как бы ни измяли этот платок нетерпеливые руки.

Натура Эрика у Чехова — такой носовой платок, мягкий, хранящий на себе следы слез и холодного пота от пережитого ужаса. А ведь, сложи платок в жгут, он способен нанести настоящую боль.

Безвольные удары Эрика платком по чужим рукам и лицу — образ самого Эрика.

Эрик — Чехов ласков и подозрителен к самому себе, прежде всего. Можно было бы «эффектно» подчеркнуть подозрительность короля к людям. Чехов не сделал этого. От начала до конца самым тяжелым его подозрением и мукой было: «меня не любят».

Эрик забывчив к злому. Нужен гений Чехова, чтобы «доказать» это пластически. Эрик, искренний и естественный в том, что «сердечно» позабывает стереть жесты гнева. Гнева уже нет, а позабытый жест длится. Не до него захваченному новым чувством Эрику.

Видеть Чехова — значит понять, почему многие при дворе дерзки с королем. Объяснить этого нельзя. Внешность и владение Чехова «внешним» стоят на неизмеримой высоте. Артист доходил до того, что, не закрывая глаз, уничтожал их на своем лице в момент потери душевного зрения. Это было чудом гармоничности внутреннего состояния человека с его лицом. Чехов умел одним движением оправдать для скептиков (я к ним не принадлежу) «новизну» декораций. На мгновение, когда королю — Чехову хотелось бы спрятаться от всех, он только слился своим блекло-металлическим нарядом с деталью декорации такой же окраски. Другой, может быть, и вовсе не прятался бы. Таких подробностей — сотни, и все они сливаются в единый образ «несчастного Эрика».

Нужно время, чтобы сказать о постановке Вахтангова, совпавшей с сороковым днем после его смерти, и об игре свиты Короля-Чехова.

{219} 18. Яр. Войнов «Эрик XIV» Последние известия. Таллин, 1922. № 156. 12 июля. С. 3

II

Постановка «Эрика XIV», независимо от «спорности» ее для зрителей, — самая интересная из первых четырех постановок Студии²⁸⁸.

В декорациях Нивинского и в ступенях декорационных планов — подъем, совпадающий с приподнятыми настроениями драмы Стриндберга, и излом, отвечающий атмосфере дворцовой борьбы.

Лучшее — дом Иерана и дворцовая зала 3‑го действия.

В доме Иерана обстановка давит своей тяжестью, как душа хозяина, и в освещении — контраст холодного света его разума с потемками безжалостного, утратившего веру духа.

Слабее всего декорация последнего акта. В ее хаотичности нет гармонии, которая убеждала бы с первого взгляда, как в других. В ней слишком много «отдельностей», оправдание которым приходится «подыскивать», как, например, черному столбу — фону для черных замыслов Иоанна. «Излом» слишком геометрично переходит в неархитектурную «рубленность». Это даже не ново, это — изжитой до конца перепев кубизма.

Прекрасны движения лиц и масс. Придворные бесшумно струятся в ступенчатом мире знакомого им дворца. А впустили во дворец чуждую его залам толпу — она кружится, как в сдавленном водовороте, и успокаивается, как в омуте.

Переходя мыслью от постановки к актерам, невольно первою упомянешь Королеву — Бирман. В ней — наибольшая чуткость к задуманному режиссером и художником целому, наилучший излом.

Иеран — alter ego короля в исполнении второго режиссера Сушкевича — четко суховат. Его игра умна от начала до конца, и, не пылай рядом с ним чеховский огонь, она могла быть образцом продуманности. Верный Стриндбергу Сушкевич — всегда в берегах, а ведь Чехов собой затопляет сцену. И нет равенства двух людей, в которых «слабость одного — сила другого».

Из слоновой кости изваяна старческая голова, и из черного мрамора — фигура у Сванте Стурэ — Новского. Злобен и крикливо горд.

Всегда труднее ценить женский образ; актерам обычно дается больше материала для лепки роли. Карин в исполнении г‑жи Дейкун не потускнела, а выиграла при втором спектакле. Это говорит в пользу ее игры, теплотой тона заслонившей некоторое внешнее несовпадение с образом.

Бондырев — характерный солдат Монс, и Афонин — герцог Карл. Оба сошли со старых, выписанных портретов.

Много больше в духе постановки талантливый Серов. Его Иоанн — рыжебородый-«страшила», и это подсказанное детскими годами определение отлично гармонирует с человеком-злобой, одна мысль о котором пугает Эрика.

Клубок из старческой алчности и материнской любви — мать Иерана, удачное создание г‑жи Бромлей.