{92} 17. Яр. Войнов «Потоп»76 Последние известия. Таллин, 1922. № 152. 7 июля. С. 4

Из уютного дома Пирибингль — в пестрый и шумный бар «Стрэттон». Из старой Англии — в Америку сегодняшнего дня, где «время — деньги». Из царства, где законодателем «сверчок» сердца, — в другое, где хриплый голос совести слышен только под угрозой потопа… смерти.

Все иное. Даже среди исполнителей, кроме М. А. Чехова, ни одного вчерашнего, но — снова Студия.

Оттого, может быть, что усмешки, подленькие словечки, пошлость и продажная мысль современности для нас — менее редкий встречный и попутчик, чем диккенсовская чистота, — исполнение «Потопа» уверенно заслонило собой даже вчерашнего «Сверчка».

А, может быть, и на самом деле игра была выше, совершеннее. В пределах прекрасного так ведь трудно провести грань между хорошим и лучшим.

Сверх-ансамбль «Потопа» — совершенство, как и всегда у художников, но на фоне этого фигура Фрэзера — Чехова была все-таки парадоксом улучшения ансамбля от неравенства сил.

Чехов — лучшее звено в цепи мелочных дрязг обыкновенности, и в цепи проснувшегося человеческого единства. Лучшее звено в цепи всего спектакля.

Внешность, движения, мимика, интонации у Чехова так поразительно связаны между собой, и все вместе — с типом Фрэзера. Ничто в его игре не может быть названо «приемом», хотя бы удачнейшим, искуснейшим.

Сегодня, имея впечатление от двух чеховских образов, можно было судить, что хрипота — природное свойство его голоса, а не «наигранное» специально для старика Калеба. Но и эта особенность (при исключительной дикции) использована Чеховым как наиболее подходящая серенькая краска для крикливо-серенькой личности.

Если публика не раз бывала свидетельницей победы актера над шаржем, то более уверенного победителя в труднейших условиях задания, думаю, она приветствовала впервые.

Чехов… Вижу, что непосредственно восхищаться проще, чем словами передать восхищение.

Между другими нет выбора.

Естественное желание начать с более выдающегося парализовано равновеликостью звеньев цепи из хозяина бара — Чебана, адвоката — Сушкевича, слуги-негра — Смышляева, дельца — Гейрота, бродяг — Бондырева и Волкова и хористки — Пыжовой.

Незримая воля покойного творца постановки «Потопа» Е. Б. Вахтангова движет живым рисунком из людей. Но всего режиссер дать не мог. Дарование подсказало негру его ужимки, солидную черствость — хозяину, ноншалантный тон — дельцу, теплую забитость — старому шведу, небритое «благородство» — актеру, одухотворенность — адвокату, двойственность наглости и душевной боли — хористке.

Авторская воля — больше, чем выполнена.

Художественна постановка: мастерское соединение «сукон» с «реализмом», не дающее поводов для упреков сторонникам исключительно одного или другого принципа.

Краски декораций Узунова афишно-ярки, но не кричат.

… Как хорошо, что завтра — снова Студия.

{93} 18. Эдгар Мешинг Студия Московского Художественного театра 2‑й вечер. «Потоп» Бергера Revaler Bote. Tallinn, 1922. № 121. 7. Juli

Впечатление, которое произвел второй спектакль Студии, было еще более глубоким, чем то, которое оставил поэтически щебечущий «Сверчок на печи». Это в свою очередь продиктовано пьесой, преподносящей — не без сценического блеска — азбучные истины о том, что человек, раскаиваясь в случае нужды, обещает исправиться только затем, чтобы снова впасть в старые ошибки, как только появится слабый луч надежды, что можно легко избавиться от беды. Люди не становятся лучше, они ничему не учатся, иначе история не повторялась бы.

Нет, не эта профессионально выстроенная и очень современно звучащая пьеса способствовала сильному впечатлению от второго выступления московских артистов, а их исполнение и только исполнение. Такое исполнение являет собой в известном смысле опасность для искусства, поскольку способствует рождению пустейшего китча, в то время как без такого живого исполнения он мог бы остаться мертворожденным.

То, что актерский ансамбль был мастерским, нет даже нужды упоминать: у артистов школы Станиславского это само собой разумеется. Так что я могу сразу перейти к достижениям отдельных артистов, стремительно развернувших перед зрителем действие пьесы.

За последние два десятилетия едва ли найдется какое-нибудь крупное театральное событие, мной пропущенное. Обычно в центре намеренно усредненной труппы возвышаются, как одинокие великаны, знаменитости, которые производят тем большее впечатление, что эффектно выделяются на сомнительном фоне. А Станиславский и Качалов производят сильнейшее художественное впечатление, оставаясь равными среди равных, и тем большее, чем более очевидно их отвращение к «эффектам». И потому они для меня всегда будут гораздо выше, чем талантливые знаменитости, которые так хорошо умеют рвать страсти в клочья.

К двум известным именам прибавляется третье: М. А. Чехов. Если уже его Калеб был в высшей степени заметной фигурой, то биржевой делец Фрэзер, которого он играет в «Потопе», — такой живой тип, переданный с таким даром наблюдательности, что я, не колеблясь, считаю сценический дар Чехова одним из высших достижений среди всех, о ком говорит нам предание, и чья нога ступала на подмостки.

Когда середина твоего жизненного пути уже изрядно позади, и ты отдаешь себе отчет в том, что кое-что видел, искусство в целом уже не обещает тебе истинно глубоких впечатлений. И тогда тем более поражает, когда вдруг замечаешь, что такое еще может случиться. И это случилось. В игре Чехова, совершенной по форме и содержанию, и капризный критик, если даже он думает по-другому, не смог бы найти ничего, к чему можно было бы придраться. Не было ни одной фальшивой ноты, никакого пережима — была строжайше выдержанная мера. И никакого театрального штукарства, к которому легко можно свести роль. Ничего, кроме картины реальной жизни, воссозданной крупным художником.

Рядом с Фрэзером — Чеховым невольно несколько поблек О’Нэйль в исполнении директора Студии Б. М. Сушкевича. Не будь {94} у Сушкевича такого партнера, этот умело вылепленный им характер выглядел бы ярче. Правдивыми и очень живыми были оба солнечных брата: А. П. Бондарев (Хиггинс) и Л. А. Волков (Нордлинг), каждый по-своему блестящий. А. И. Чехов⁷⁷ как владелец бара также сумел создать образ человека, который и в бедственном положении, как в повседневной жизни, правдив, подобно самой жизни, его сотворившей. О. И. Пыжова играла Лицци, одну из «тех», кто так одинок, что цепляется за любую мужскую ложь, только чтобы убежать от этого жуткого одиночества, и опускается еще ниже, когда мужчина, которому она подарила свою самоотверженную любовь, равнодушно оставляет ее. Некоторые оттенки трактовки актрисой этой роли я не принимаю, но такой женский тип настолько многовариантен (в конце концов, впрочем, сводясь к одинаковому финалу), что критика здесь неуместна, поскольку это вопрос индивидуального восприятия.

Совершенство обязывает. Оценивая московских артистов, пользуешься иным масштабом, чем в суждении о других. И поэтому хотелось бы, чтобы роль нахально-равнодушного любовника малышки Лицци была решена более интересно, чем это удалось А. А. Гейроту. А слуга-негр В. С. Смышляева лучше вписался бы в другой спектакль. С. Б. Васильев сумел увидеть комическое в маленькой роли постоянного посетителя бара, регулярно выпрашивающего коктейль.

Руководил постановкой выдающийся и преждевременно скончавшийся от рака (29 мая этого года) Е. Б. Вахтангов; его помощник С. А. Баракчеев, заняв его место, остался верным духу покойного.

Пер. с нем. И. В. Холмогоровой

19. ф. А. (v. A.) <псевдоним не раскрыт> <Без названия> Berliner Lokal Anzeiger. 1922. № 334. 07. Aug. S. 2

Актерская Студия Московского Художественного театра представила в Аполло-театре⁷⁸ пьесу «Потоп» в трех действиях неизвестного скандинавского автора Ю.‑Х. Бергера. Можно считать, что ему оказали большую любезность, потому что пьеса, несмотря на неплохую основную идею, выстроена неуклюже, затянута и соответственно производит утомительное впечатление. Все три действия пронизаны давно известной истиной, согласно которой люди разных сословий и профессий, которые в обычные времена враждуют, завидуют, обманывают и даже убивают друг друга, перед лицом смертельной опасности примиряются и исполняются человеколюбия. Но как только опасность отступает, повседневный эгоизм вновь показывает свое прежнее лицо. Действие происходит в Америке, в баре на первом этаже, где жизнь кипит в атмосфере биржевой и уличной суеты. Здесь встречаются самые разные типажи — от биржевого маклера до девушки легкого поведения. Все они охвачены жаждой денег и алчностью. Внезапно разыгрывается жуткая стихия. Дамбу на реке прорывает, уровень воды поднимается, и потоп подступает к бару. Кажется, что спасения нет. После долгих примирительных речей, после горячих объятий компания, предавшись дикой вакханалии, ожидает своего смертного часа. Но он так и не пробил; потоп отступает, и свет дня озаряет дикий хаос: улетучилась вся любовь к ближнему {95} своему от покаяния в нечестных поступках не остается и следа. Те же люди вновь оказываются во власти своих старых привычек В центре внимания всей этой драматической постановки оказался блестящий характерный актер М. Чехов, который передает завершенный образ хитроумного биржевика. Остальные артисты демонстрируют захватывающую слаженную игру, которая и является главной целью новой русской актерской школы.

Пер. с нем. компании «ААТ»

20. -т. (-th.) <псевдоним не раскрыт> Москвичи в Аполло-Театре Berliner Börsen-Courier. 1922. № 334. 07. Aug. S. 5

Пьеса «Потоп» Х. Бергера (которая шла в Берлинском театре лет двенадцать тому назад со средним успехом⁷⁹) содержит в трех актах разрешение социального вопроса, приблизительно в таком же духе, в каком пробовал это сделать Людвиг Фульда в «Острове Робинзона»⁸⁰. Это является попыткой так называемого здравого смысла человеческого разрешить задачи, по видимости простые, но заключающие в себе весьма сложные условия, несколькими, преследующими наивно-дидактические цели примерами из повседневной жизни. Швед Х. Бергер считает, что он разрешил своим произведением проблему столкновения классов и всякой человеческой вражды на земле тем, что соединяет 6 или 7 человек, по его мнению, характерных представителей различных общественных групп в находящемся под угрозой наводнения баре, в котором они целую ночь, отрезанные от мира, ожидают смерти и восторженно примиряются друг с другом для достойного приятия ее. На следующее утро опасность минует, и старая ненависть опять обнаруживается. Скептицизм, явствующий из этой (драматургически слабой) пьесы не только лишен серьезных оснований, но и устарел еще со времен мировой войны. Пьеса дала случай русским артистам проявить вкус и тщательность в декорациях, также как и в смягчении устаревших и слабых мест драмы. М. А. Чехов с наивной беззаботностью изобразил довольно забавного мелкого спекулянта зерном, как он злится, как трясется за свою жизнь, трусливый и нахрапистый, коварный и глупый. Из остальных отметим исполнителя безработного артиста Гуго Гиггинса (в театральной программке указаны две фамилии: Бондырев и Подгорный). Он сыграл опустившегося, хвастливого актера с патетическим комизмом, доходившим до сердца.

Пер. с нем. компании «ААТ»

{96} 21. дт. (dt.) <псевдоним не раскрыт> Гастроли МХТ в Аполло-Театре Vorwärts, Berlin. 1922. 7. Aug.

Третьим представлением стала комедия одного норвежца⁸¹ — «Потоп» Ю.‑Х. Бергера (вторым был «Эрик» Стриндберга). Между тем, как там своеобразный русский колорит, сообщаемый Диким добродушному английскому извозчику, во многих сценах вознаграждал за непонимание слов и позволял даже незнающим (русского) языка живо участвовать в ходе пьесы, здесь совершенно отсутствовала такая своеобразная прелесть. Ни в одной фигуре не было таких заданий, при исполнении которых могли бы слышаться отзвуки русского народного духа. Из красивого замысла, лежащего в основании пьески, богатая фантазия создала бы что-нибудь более значительное и интересное, но честолюбие Бергера направлено в другую сторону. Место действия — бар в американской гавани. Посетители, случайно собравшиеся вокруг жалкого, в высшей степени возбужденного маленького биржевого маклера, встревожены сильнейшей непогодой, из-за которой возможно затопление низко лежащего погребка. Загораживают окна и двери. Бегство невозможно. Мысль о предстоящей совместной гибели настраивает мирно людей, склонных в другое время к постоянным спорам. Все мирятся, и так как хозяин великодушно выставляет вино, под разговор о всеобщем братстве начинается великое бражничанье. Берутся за руки и, напевая негритянскую песню, проходят через все комнаты. Однако становится жутко. Свет тухнет, и кажется, что наступил последний час. Испуг и отчаяние сменяются в последнем акте, как и следовало ожидать, спасением и возвратом в повседневную плоскость жизни.

Все это было, в общем, бойко сыграно, хотя вряд ли иначе, чем бы это можно было себе представить на немецкой сцене. В поражающем натурализме, с которым Чехов изобразил прогоревшего биржевика, хотелось видеть больше комизма. Представленный Сушкевичем адвокат, который, по немецкому либретто, должен быть изображен дерзким циником, в его черном одеянии, с его исполненной достоинства манерой себя держать, был похож скорее на актера. В маленькой, поверхностно намеченной эпизодической роли сбившейся с пути девушки, которую снова бросает ее соблазнитель, исполненной Дурасовой, изредка проглядывали поражающие жизнью ноты, напоминающие ее Мэри Диккенсовского вечера.

Как и в первый вечер, здание было до последнего места наполнено согражданами артистов.

Пер. с нем. И. В. Холмогоровой