{90} 16. П. Пильский «Потоп» Гастроли Студии мхт 25 июня75 Сегодня. Рига, 1922. № 140. 29 июня. С. 2

То, что разумеется:

— Пьеса прошла легко. Разыграна дружно и художественно. Постановка приятна и тщательна. Срепетовка законченная и воодушевляющая. Превосходна техника: и техника исполнения, и техника звуковых и световых эффектов. Общее впечатление — самое отрадное.

Словом: «bravo!»

С большим тактом, тонко и мягко переданы переходы, эти смены настроений, накопление ужаса, и это предвидение гибели и счастливое чувство спасенности.

Четко выписаны характеры с их резко индивидуальными откликами на потрясающее событие, отдельные психологии, преображенные сначала страхом, потом радостью, — этот цветной веер душ, то складывающийся в тесную взаимную близость, то вдруг раскидывающийся и разбрасывающий людей по их прежним, привычным, по их разобщенным путям.

Пьеса занимательна. Пьеса — увлекательна. Пьеса — своеобразна. Она должна манить актера, и дразнить режиссерский вкус, и зажигать жажду постановочных опытов.

Ее нельзя играть «недурно», ибо она знает или «хорошо», или «ничего», т. е. плохо, т. е. нуль.

Была поставлена серьезная задача, и она была искусно разрешена.

Здесь «Потоп» интересен еще и тем, что осветил работу этого театра с новой, с неожиданной стороны, сменив трогательный лиризм «Сверчка» психологической сатирой.

И снова, и опять, и здесь, и в этот раз почувствовалось все то же утончение одной линии, изощренная ретушь одной части лица, и та же колючесть характерных черт, и заостренность немногих углов, — это стремление к односторонней выпуклости, к бердслеевскому рисунку, быть может, вообще к сценической графике.

Вот Стрэттон, хозяин бара, олицетворение деловитости. Вот адвокат О’Нэйль. Это — скепсис. Вот — Вир: эгоизм. Затем Фрэзер. Это — озлобленность. Дальше — Нордлинг — бесплодная мечтательность… И т. д.

Неоспоримо: сам автор ведет исполнителей по одному пути упрямой индивидуализации. И, однако, ясно: к этому влечется и сам театр.

Это желание выявить личный пафос данной души, доминирующее начало отдельного человека, единственно его определяющий психологический знак, черту, склонность, то, что прирастает к нам, как имя данное при самом рождении, здесь совершенно нескрываемо, оно явно, оно подчеркнуто.

И что же? Разве не этими же заданиями была воодушевлена портретная живопись последних лет? Да, это путь не только понятный, не только законный, но и в высшей степени плодотворный.

Отличие «Потопа» от «Сверчка» в их постановочных целях и режиссерской работе — очень значительно.

Если «Сверчок», как пьеса, нуждался в своем постепенном психологическом раскрытии, в колоритных достижениях, в сценическом оживлении рассказа, то «Потоп» требовал чисто актерской отчетливости, умелых размещений, группировок, планов, просто игры.

Рядом поставленные, один за другим, эти два спектакля проходят в совершенно разных тонах, разных ключах, две {91} противоположности, два разных начала, два разных темпа, — тишина лирических вечеров и суета американского дня; домашний уют и ресторанный бар; бесхитростная жизнь и биржевой ажиотаж; верная любовь и холодное равнодушие. Я думаю еще, что «Сверчок» дает больше простора выдумке актера, «Потоп» — фантазии режиссера.

Короче: при общности сил, исканий, целей, методов, это совершенно различные спектакли.

Но их роднит и их всегда будет сближать в нашей памяти это почтительное, священнодействующее отношение исполнителей и к театру, и к автору.

И в этом спектакле мы любовались Чеховым. Его Фрэзер расцвечен тонами юмора, освещен чуть-чуть анекдотом. Это никак не грешит против правды образа. Озлобленность, — да еще бессильная! — что может она вызывать кроме скорбной насмешки? И таким жалким, — только жалким, можно играть и Фрэзера. В этом нет даже логической надобности, и, хотя бы потому, что автор совершенно чужд какого-то ни было морализирования. Это — раз. А затем: ведь и переживания Фрэзера, и его роль в этом мире, и его судьба, и исход надвигающейся драмы ничем не отличают его от остальных товарищей по несчастью. В конце концов, он не хуже и не лучше других, — и для него должны были найтись прощающие тона и всепримиряющий юмор.

Чехов хорошо сделал сэкономив черную краску, облегчив образ этим усекновением темного, неприятного и отталкивающего.

Играл он и в этот вечер мастерски, талантливо, живописно, являя лицо Фрэзера во всей тонкой разработанности его манер, его движений, его речей, ссор, придирок, внезапного воодушевления, трусости, опьянения и обрадованности.

После обиженного старика Калеба с его печалью и покорностью, так неожиданно и удивительно было увидеть Чехова подвижным, нервным, комичным, задорным Фрэзером.

Характерным хозяином бара был г‑н Чебан и вдумчиво и интересно выписал О’Нэйля г‑н Сушкевич. Для него он нашел очень удачный грим, и тон, и общий лениво-презрительный облик, а легкомысленного забубённого Пого выпукло, ярко и уверенно сыграл г‑н Бондырев. Хороший Вир (внешность, произношение), г‑н Гейрот местами был все же неровен.

Два слова о г‑же Пыжовой.

При несомненной сценической воспитанности, отчетливом разумении роли, верной передачи, она дает, скорее, чисто внешний рисунок, как-то не углубляя его ни переживанием, ни темпераментом, — даже в протестах, а они у Лицци Смит и жизненны, и огненны…

Общий вывод? Еще один хороший спектакль. Его режиссером был Е. Б. Вахтангов. Он умер совсем недавно и умер молодым. Его вечным памятником останутся дела и свершения этой Студии.

Есть могилы, которые зовут к жизни, и безмолвные печали, обязывающие радостью труда…