{143} 8. М. Загорский «Чудо св. Антония» Театральная Москва. 1921. № 13 – 14. 6 – 11 дек. С. 4

Вот спектакль, свидетельствующий как нельзя лучше о том, чем может быть театр современности.

— Что это такое! — возмущенно восклицала одна из представительниц «новой буржуазии» на открытии Третьей студии Художественного театра. — Да они издеваются над нами… — Н‑да, — смущенно лепетал ее провинившийся кавалер, — это очень странно. Впрочем, они хорошо играют Чехова, — добавил он облегченно.

Чехов Чеховым, а пока вот получите пару этаких полновесных пощечин, господа мещане старых и новых формаций! Теперь, когда бес Достоевского начинает снова мечтать о воплощении в плане «купеческом»¹⁶¹, не вредно, ох, как не вредно, прищемить ему хвост. Это, судя по вышеприведенной реплике, вполне достигается той злой и едкой сатирой, которая имеется в «Чуде св. Антония» и которая великолепно и полно выявлена в постановке Вахтангова.

И еще одним замечателен этот спектакль. Третья студия упорно и плодотворно работает, ищет, волнуется… Между «Чудом св. Антония» 1918 года и той же пьесой в 1921 году нет ничего общего. Третья студия, по-видимому, окончательно и навсегда, ушла от метрополии и уже не вернется никогда в ложе художественного реализма. Годы революции отразились очень глубоко на ее работе. Она чувствует стиль современности. Ее «Чудо» теперешнее так же удалено от 1918 года, как теперешний Хлестаков — Чехов далек от «Ревизора» 1908 года¹⁶².

Этот стиль — сценическая подчеркнутость, преувеличенная выпуклость, гротеск, переходящий подчас в буффонаду. Так надо, и иначе нельзя. Наш глаз как-то уже изменился за эти подчеркнутые и выпуклые года, и иначе мы ничего не увидим.

Вот почему я так рад за Третью студию и так много жду от ее дальнейших работ.

Ее работники много потрудились над очисткой и приведением в порядок нового помещения Студии, бывшего особняка Берга. Это хорошо. Много, очень много еще надо почистить в наших театральных особняках. В добрый путь!

9. Александр Абрамов «Вчера» и «сегодня» Театральная Москва. 1921. № 13 – 14. 6 – 11 дек. С. 4 – 5

У подлинного театра, театра, который бы радовал как истинно театральное зрелище, волновал и поражал бы своей утренней силой и глубиной содержания, динамической насыщенностью сцен и яркостью переживаний, театра, нашедшего стиль современности, уловившего ритм и темпы нашей эпохи, у этого театра нет сейчас своего «сегодня». У него есть «вчера».

Вчера!

Когда на тусклом, сером, уныло однообразном театральном горизонте загорелись {144} первые «зори». Когда вдруг сразу рухнула доселе неколебимая святыня «чистого» искусства.

Когда впервые поколебались золотые скрижали — непреложные, вечные каноны Академии.

Когда потертый, ободранный и весь истрескавшийся от старости Аполлон был заброшен, наконец, в лавку старьевщика.

И когда в крепость «старого» искусства гранитными стенами мнимых традиций отгородившегося от всего свежего и нового, ворвалась армия молодая, творчески сильная, руководимая пламенным фанатиком-энтузиастом, высоко несущим знамя эстетической и социальной революции театра.

И завял вдруг «Узор из роз»¹⁶³, быстро состарилась «Младость»¹⁶⁴, и уныло зарыдали, уходя в безвозвратное прошлое «Осенние скрипки»¹⁶⁵.

И все, что было нового, молодого, сильного и бодрого духом, смело взглянуло в глаза современности и безотчетно потянулось к блеску этих радостно манящих и куда-то влекущих глаз.

Робко засияло первое «Чудо», засиял яркими красками «Мексиканец»¹⁶⁶. Ожил и помолодел старик Шекспир¹⁶⁷. И весело взбежал на сцену экспансивный, смеющийся Гоцци¹⁶⁸.

И загрохотала, вся схваченная в ритме современности острая и резкая «Мистерия-буфф»¹⁶⁹.

Это сделала революция.

* * *

Это было вчера. А потом, а сегодня?

Потом закрытие единственного подлинно-революционного театра, всеобщее «равнение направо», царство «золотой середины», экономические принципы, доходность, безубыточность, касса…

И сквозь сумерки диспутов, сквозь отвратительный и грубый грим разнузданной халтуры выглядывает лик нашего театрального сегодня.

Печальное зрелище.

Яркие, радостные, бурные краски снова сменились серыми, унылыми, бесцветными тонами. Вместо кубов и плоскости футуристов, вместо красочной вакханалии условников явился на сцену старый знакомый «павильон», появились «всамделишные» двери и стулья…

Бессмертные костюмы итальянских карнавалов, яркие одежды героев «плаща и шпаги», тоги и туники античного театра, костюмы символически-условных постановок сменились «хорошо сшитыми фраками» и скучными серыми пиджаками.

* * *

Но есть на сереньком фоне и яркие пятна.

Блеснул причудливый, гротескный Хлестаков¹⁷⁰, такой поражающий, удивительный…

Одиноко сияет «Чудо св. Антония».

Бьется в мучительных и страстных исканиях Фердинандов¹⁷¹.

Пытается как-то подтянуть к современности средневековый фарс и итальянскую комедию Фореггер¹⁷².

И только…

А в остальном беспросветная пошлость, скука раскрепостившегося «свободного» театра, слегка прикрытый развратец, торжество коммерциализма…

«Есть сцена и зал».

«Кругом запертый, куда люди приходят по вечерам и рассаживаются рядами один за другим и осматриваются».

«И смотрят на занавес и на то, что за ним, когда он поднимается».

«Я смотрю на них — зал наполнен одной лишь разодетой плотью».

Так определяет сущность современного ему театра Поль Клодель устами героини «Обмена»¹⁷³.

И невольно вспоминаются проклятья Леонида Андреева¹⁷⁴, трагическое разочарование и уход из театра Элеоноры Дузе¹⁷⁵ и холодно-рассудочное отрицание театра Айхенвальдом¹⁷⁶.

{145} Они были правы по отношению к «тому» театру. А разве теперь не «тот» театр?¹⁷⁷

Театр, ставший именно только вместилищем «разодетой плоти», ее жалким и услужливым рабом.

Старички-подагрики, эстетствующие рамоли, пошло-жеманные маркизы, резонерствующие буржуа, изломанные гомосексуалисты, нагло развратные кокотки, все эти раскрашенные «свиные рыла» — маски современной Мельпомены.

И за этими масками она прячет свое истинное лицо, все расплывшееся в одну сплошную гримасу чудовищно отвратительной пошлости.

Голова Медузы! Кошмары Гойи!

Зеркало, в котором каждый день отражается отвратительное пошлое лицо Мещанства — современной публики, этой глупой и отвратительной карикатуры на человека.

Мещанский театр победил на театральном фронте. Но надолго ли? Не пиррова ли это победа?

Когда зарвавшийся кассир, ограбив кассу своего хозяина, вдруг очертя голову бросается в вихрь самых диких и нелепых кутежей, он в каком-то пьяном кошмаре, не останавливаясь и не задумываясь, растрачивает все. И сразу же наступает непредотвратимый и неизбежный финал.

И современный театр, вдруг вырвавшись из прекрасного «вчера», точно также закружился «сегодня» в дикой кошмарной вакханалии нелепого разгула.

Пусть он идет в ней crescendo. Это не страшно. Нарыв, прежде чем прорваться, всегда должен нарвать.

И может быть, уже скоро наступит трагический и неизбежный конец.

И с радостью в сердце, с огромной и светлой верой в прекрасное революционное будущее, мы можем воскликнуть:

— Le théatre est mort, vive le Théatre!¹

Театр нового коммунистического человека, новых сдвигов человеческой мысли и человеческой психики.