24. М. Ройзман «Гадибук» Новая рампа. 1924. № 2. С. 14 – 15

Почему же театр «Габима» можно назвать еврейским театром (а не «театром по-еврейски»)? Потому что в этом театре все иудейское, хананское. Все, начиная со слова.

В самом деле, можно спорить о пользе и вреде древнееврейского языка (иврит), но нельзя отрицать одного: он необычайно музыкален. И недаром все литературные еврейские памятники, благодаря целому ряду знаков, поставленных над словами, не читаются, а, как по нотам, произносятся нараспев. И потому певучая речь в «Гадибуке» является вполне естественной и еще раз подчеркивающей близость театра к древнему народному духу.

Непосредственно с речью связан жест. Кому же неизвестна еврейская жестикуляция? Но современная жестикуляция — карикатура на настоящий еврейский жест. Если вы видели трех батланов, беседующих о блестящей жизни великих цадиков (1 акт) — вы видели порою пластический, порой конвульсивный, но органически связанный с музыкальной фразой, недлинный еврейский жест.

Ясно, что и еврейская походка имеет свою окраску: она или торжественна (в богослужении) или же тороплива, порой переходя в слегка скачущую. И вы можете видеть ту и другую: вот цадик Азриэль (3‑й акт) идет окруженный хасидами; и как величава и уверенна его походка! А вот Сендер, купец в Бринице, входит в синагогу к ешиботникам (1‑й акт): и суетливы, размашисто суетливы его шаги.

Но, конечно, подлинную физиономию народа можно видеть в танцах. И в этом отношении «Гадибук» дает несколько ярких образцов: танец батланов, которых щедро угостил Сендер, — пример веселого, обычного еврейского танца. Но танец нищих, которые ждут хорошей подачки от отца невесты — танец утрированно-веселый, граничащий с безумной радостью, отчего иногда кажется, что он переходит в карикатуру. И, наконец, танец {321} хасидов (3‑й акт) вокруг цадика, одержавшего победу над дибуком: ликующие, экстазные движения; это — пластически слитая в одно целое группа, которая олицетворяет типичное хасидское ликование.

Самое интересное в еврейском фольклоре, отличающееся резко от быта других народов — плач. И плачущая женщина в синагоге, желающая вымолить выздоровление своей умирающей дочери, даст законченное представление о том, как плакали евреи.

Много написано о еврейской скорби (вплоть до «Еврейских мелодий» Байрона), но эта маленькая сценка, — не ярче ли, не сильнее ли, чем все написанное?

Другой штрих из еврейского быта: проклятие и злорадство. Вот группа еврейских нищих, именно еврейских: кто бывал на еврейских торжествах, тот знает назойливость и бесцеремонность еврейского нищего. (Это понятно: он считает обязательной по закону религии и по установившемуся обычаю помощь со стороны единомышленников). Послушайте же, как они проклинают Сендера, который не удовлетворил их своим угощением. Разве не бледнеют однотипные сцены в «Анатэме» Леонида Андреева? А это завывание почти звериное, когда расстраивается обряд венчания и прохожий говорит, что в душу Леи вселился дибук?

И сама легенда о дибуке слишком характерна для времен хасидизма. Собственно, если откинуть легенду о вселении души умершего в душу живого, то останется реальное: посмертная верность. И на почве последней и разыгрывается вся трагедия.

Лея — в черном закрытом платье, с двумя тугими косами, скромная и величественная. Артистка Ровина со своим певучим голосом и нежным бархатным шагом прекрасно проводит эту роль. Это — Суламифь из «Песни песней» («Вся чиста ты, моя подруга, и нет порока в тебе!»).

Ханан — этот мечтатель, верящий в Каббалу, которая «ведет в чертоги высших тайн», стремящийся силой своей любви победить несправедливость судьбы. Как хороша артистка Элиас в этой роли! И голос, и жест, и походка — полны проникновенного восторга. (Артист Цви в этой роли темпераментнее, суровее: это уже не юноша, а скорее «ученый муж».)

Еще рельефней цадик Азриэль (Н. Цемах); удивительное лицо у артиста: каждый мускул лица, каждый сухой жест, каждый уверенный шаг — исполнены непередаваемым величием. Исполняющий ту же роль артист Варди (теперь уехавший) — экстазнее, лихорадочнее. Но трудно забыть его, когда он выходит в кругу хасидов, почти приплясывая, весь проникнутый совершившимся «спасением» израильской души!

И артист Гнесин — олицетворение народной совести (скорее иудаизма в противовес хасидизму). У артиста несколько фраз, а он подолгу находится на сцене. И величава, и сурова его фигура. Разве забудешь, как он, закрыв черным платком лицо мертвого Ханана (1‑й акт), садится на мешок подле? Вот прекрасная модель для резца скульптора!

А батланы? Недавно я был в Минске. Тамошние старожилы показывали мне хасидскую синагогу. Да, я видел там батланов и хасидов из «Гадибука».

Пусть не поймут меня превратно. Я не хочу сказать, что артисты «Габима» точно фотографируют быт. Это уже потому невозможно, что в основу «Гадибука» (как и «Вечного жида») положен миф, требующий идеализации, романтизации быта. Разве не проникнуты романтизмом все фигуры «Гадибука»? И мне кажется не простою случайностью, что так великолепно написал декорацию для «Вечного жида» именно художник-имажинист — Г. Якулов…

Конечно, нужно правду сказать: постановке «Гадибука» вообще повезло. Во-первых, пьесу С. Ан-ского превосходно перевел Х. Бялик; во-вторых, ее сократили (из четырех актов сделали три) и ввели новых {322} действующих лиц (группа танцующих нищих, три изумительных фигуры родственниц и т. д.); и в‑третьих, в постановке ее принимал участие Евг. Вахтангов, в руках которого (особенно 3‑й акт) она превратилась в высокое достижение театрального мастерства.

Но главное: все артисты «Габимы» начиная с артистки Элиас (Лея)³⁹⁷ и кончая Бруком (нищий Берчик) — талантливы.