23. П. П. Гайдебуров «Принцесса Турандот» После спектакля Третьей студии Записки Передвижного театра п. П. Гайдебурова и н. Ф. Скарской. 1923. № 57. 22 мая. С. 1 – 2

— Послушай, дружище, — говорил нескладный молодой человек, изобретатель радиоприемника нового типа, которым он перехватывал все существующие в мире новые слова, перегоняя их в своей лаборатории, в самоновейший радио-заумный театро-язык, — послушай, дружище, — говорил он, — что же нам думать об этих выскочках? И, главное, что говорить?

— Ничего нового, — отвечал его собеседник, который хотя и ничего еще не изобрел, но всеми порядочными людьми считался отъявленнейшим критиком, так как до революции служил оценщиком в ломбарде.

— Ничего нового.

Скромный прохожий, шедший за ними, почувствовал легкое головокружение.

— Где я, — подумал он. — В наши дни кто-то советует молодому человеку не говорить ничего нового?..

Но простодушный прохожий очень плохо питался, и оттого у него кружилась голова от всяких пустяков. И на этот раз он промахнулся. Речь шла о «Принцессе Турандот», с представления которой расходилась публика, и о нем-то и вели речь два приятеля.

— Ничего нового, — продолжал критик. — Опоздали лет на двадцать. Именно тогда наш мэтр первым произнес имя Карло Гоцци.

— Куда девалась моя голова! Все ясно. Наш мэтр первый произнес — и…

Тут они повернули за угол, и прохожий недослышал пропавшего за ветром слова. Но он понял все, что оставалось ему неясным из подслушанного разговора, когда вскоре прочел в газетах, что принцесса Турандот поставлена под явным влиянием «Принцессы долларов»⁶¹⁹, как это и видно из сопоставления названий, что, конечно, — Вахтангов, хотя и Третья студия Московского Художественного театра, что, с одной стороны, Карло Гоцци, но с другой, и Карл Маркс, что по-своему это, пожалуй, но в сущности, фьюить! И что, наконец, не о чем разговаривать, когда есть метр, на который все на свете должно обмериваться, и который, как метроном, качается справа налево с одинаковым треском и звоном, как и полагается всякому порядочному метроному.

Прохожий был добросовестный зритель. Он любил театр и требовал от себя сознательного отношения к своим впечатлениям. Ему казалось недостаточным прочесть {486} всякое печатное о театре слово, он чувствовал себя обязанным пропитаться им насквозь. Не по малодушию множества зрителей, которые напитываются критикой настолько, чтобы она проступала наружу через все их зрительские поры, когда всякий встречный, взглянув на них, говорит: ступайте с миром по своей нужде, вы заслужили свою свободу, потому что мыслите и чувствуете, как должно.

Нет, он от всей души хотел идти в ногу с современностью. А между тем, лишь только он ослаблял критический контроль над своим сознанием, неизведанные дотоле впечатления, охватившие его на представлении «Турандот», вновь овладевали им. Ему слышалась лукавая музыка, пьянили сочные краски шелковых тканей и смеющегося света, порхающие ритмы актеров заставляли быстрее биться его сердце, безукоризненная четкость их игры, безостановочная и творческая их изобретательность вызывала на его лице счастливую улыбку.

Бедный прохожий испытывал настоящие страдания от несоответствия своих ощущений с предписаниями хорошего театрального тона. Как мы видели, он не принадлежал к числу тех поверхностных существ, бродячие стада которых питают всякое шарлатанство, ни к числу людей, готовых из чувства врожденной недобросовестности обманывать самих себя, когда, чутьем угадывая истину и ее требования, они представляются непонимающими, чтобы на законном основании, с чистой совестью оставаться свиньями.

Прохожий страдал от несоответствия своих художественных впечатлений с тем печатным словом, которое облечено высшею в мире авторитетностью — типографской краской. Волшебная, она обладает свойством растворяться под взорами читателей и силою непостижимых эманации переползать в человеческий мозг, замазывая собою все его извилины и наглухо закупоривая их от притока свежего воздуха.

Мне жаль тебя, бедный прохожий, похищенный моим воображением из житейской хляби. Не верь, не верь на слово ни одному печатному слову, не принимай за истину взаимное по круговой поруке околпачивание людей, которое в театральной действительности носит самые разнообразные наименования, от академизма до левого фронта, от театра для себя до театра для тебя.

Ты — зритель, значит, ты — творец. Попробую же разобраться в своих впечатлениях хоть однажды, хоть для шутки своим умом, следуя влечению своего собственного, здорового, непосредственного чувства.

Воспринимать значит творить. И когда в жертву твоему творчеству приносят театральную рампу или нечто другое, столь же малоценное, то тебя хотят обмануть совершенно так же, как обманывает своего бога лукавый торгаш, ставя ему пудовую свечу от своего награбленного избытка. Не верь же никогда тому, кто слишком заботится о тебе или делает вид, что презирает тебя. И те, и другие — грабители, которые откупаются от тебя слишком дешевыми жертвами.

Начнем же с тобою вместе борьбу за независимого зрителя-творца. Начнем с наших воспоминаний о сказочной принцессе Турандот. В тот вечер я был зрителем вместе с тобою. Я видел, как мы вместе смеялись и умилялись, как согласной радостью бились наши сердца, как набегали на нее смутные тени утомления и сомнений, как таяли они в новых сверканиях художественной изобретательности актеров, и как, обновленные, мы выходили от наших молодых московских друзей еще с неокрепшим, не определившимся, но несомненным сознанием счастливого вечера, чем не так уж мы богаты в нашей суровой доле зрителей.

Впрочем, и сама критика открыто не хулит заинтересовавшего нас представления. Как будто даже одобряет, даже этак треплет по плечу за хорошее поведение, даже вчерашние недруги готовы признать артистов {487} Третьей студии своими — ну, не совсем, конечно, а так, немножко, чуть-чуть своими, сверху, по платью, по повадке.

В театральном обиходе, мой любезный товарищ, есть много слов, покрывающих без остатка то, что по своей наивности ты счел бы театральной неодаренностью и художественной бессодержательностью. Ты, конечно, слышал о конструктивизме, циркачестве, commedia dell’arte и тому подобном. Ты добросовестно готов был проникнуться восторгом и преклонением перед завоевателями художественных ценностей, скрывающихся за этими нарядными словами, и ты искренно страдал, созерцая их по избранным театрам, студиям и лабораториям, когда твои напрасные усилия пробудить в себе хоть какие-нибудь человеческие чувства клеймились знатоками как жалкие пережитки духовного мещанства и отсталости. Как же не назвать твои аплодисменты, твою радость и смех на «Турандот» — предательством, когда исполнители коварно поднесли тебе как раз то, от чего тебя из других рук тошнило?

Есть, видишь ли, немало таких людей во всех отраслях человеческой деятельности, но преимущественно в сфере театрального искусства, основную задачу которых составляют искания — да, да, искания истины, которая в театре и есть театр. Но для тех, кто всю жизнь свою никогда ничего не находит, — а таких огромное большинство, — поиски пребывают в состоянии перманентности, стало быть, самое бытие таких людей в театре обращается в искание, стало быть, искание для них и есть искомая ими истина, и, значит, перечисленные наименования, как и еще многие другие, служат выражением искания исканий. Вот эти-то искатели и убеждают тебя не верить что-либо нашедшим счастливцам, потому, во-первых, что это означает нахождение, а не искание, то есть нечто противоположное истине, а во-вторых, еще и потому, что если бы неудачные искатели не искали там, где ничего нет, то и тот, кто нашел, ничего бы не нашел, а следовательно, если он и нашел, то нашел не он, а все те, кто, не находя ничего, этим самым и вынудили его найти то, что нашел он и чего не нашли они.

Это совсем не просто, а потому и не совсем понятно, но искусство, друг мой, дело чрезвычайно сложное, а корень познания всегда бывает горьким.

Итак, если судить по нашему с тобой впечатлению зрителей, — «Принцесса Турандот» есть нахождение, но из предшествующих рассуждений становится очевидным, что она не нахождение, потому что она уже не искание. Поясним примером суть этого вопроса. Представь себе, что несколько мастеров ищут новые системы аэропланов. У всех летательные машины замечательны, хотя они и не могут летать. Это и хорошо, что не могут, потому что то, что они не летают, служит причиной безостановочного строительства. Но вот находится аэроплан, который взвился и кружит над остальными. Э, нет, это — плохой мастер, его песня спета. Он уже полетел, тогда как те, кто не летают, — для тех все в будущем. Счастливцы!

Но и мы с тобою не вовсе неудачники. Мы не только любуемся на летающий аэроплан, он и нас подхватит с собою, и с высоты его вольного полета нам кажутся такими незначительными слова, остающиеся внизу, как эти громоздкие нелетающие машины.

Оставим же все эти налетающие конструктивизмы, циркачества, биомеханики и итальянские комедии, камерные и заумные театры. Пользуется наша волшебная машина теми или другими элементами — или не пользуется, какая нам забота, если они обнаруживают свою творческую силу. В этом и заключена тайна таланта. Материал, нужный творчеству, талант берет отовсюду, но только его печать отмечает стиль создания. Стиль представления «Принцессы Турандот» отныне становится для всех равно понятием {488} новым, определенным и в себе самом совершенным, и из каких слагаемых он состоит — сегодня нам безразлично. Сегодня мы с тобою не критики, а творцы, ибо мы зрители, а воспринимать — значит творить.

И вот мы создаем легенду о том, как создался этот радостный спектакль. В той стране, по причине длительных войн, — перешедших в яростную гражданскую борьбу, распространились голод, мор, нищета и озлобление. Уныние охватило всех, кому недоставало внутренней опоры и силы, чтобы противопоставить временным несчастьям сознание непреложности высших законов прогресса, движущих человечеством из века в век. Новые мысли и чувства, рождаясь в стихии возмущенной народной жизни, раскачали ее привычный уклад, не успев еще создать нового. Семья, церковь, общественность, сословные взаимоотношения, нравственность, наука и сами искусства казались опрокинутыми со своих оснований, еще вчера таких неколебимых, и, как обломки разбитых кораблей, носились в возмущенной стихии, или брошены были по берегам, с которых сбегали ослабевающие волны.

В те трудные дни находились люди, которые и под натиском событий забивались под крыши своих домов, думая спрятаться от бури, и там погибали, корчась и проклиная свои же кровли, погребавшие их под своими развалинами. Другие взбирались на уцелевшие обломки и, едва держась за них от порывов гнавшего их ветра, кричали погибающим и отстающим:

— Влево, влево, за нами, за нами, разве вы не видите, куда мы ведем за собою ветер, который опрокидывает вас?..

В те дни многие стали походить на дикарей древности, которые из страха перед стихиями подкупали их гнев льстивыми жертвами.

— Мы с вами, мы с вами, — кричали они, — мы сами разрушаем старые пепелища, и если мы ничего еще не строим на их месте, мы сами строимся по ветру — мы — соль земли, вывороченной наизнанку бурей.

Но были и такие, которые не проклинали, не подкупали лестью богов, не разрушали и не созидали, а делали свое обычное дело. То есть казалось так, что они ничего не разрушали и не создавали, но именно потому, что они не задавались головокружительными задачами, а следовали своему призванию, они на самом деле разрушали много злого вокруг себя и растили прекрасное жизни.

Среди таких людей того времени в одной группе драматических артистов однажды родилась веселая затея.

— Друзья мои, — говорил один из них своим товарищам, — в наши великие дни, которые переживаются одними как вопиющее бедствие, другими — как величайшее счастье, а третьими — как очищающее испытание, всем одинаково нужна радость, смеющаяся, безудержная и прекрасная. Оттого, должно быть, и нас так манит мальчишески смелая и брызжущая смехом затея. Мне кажется, она во всех нас зреет, хотя мы сообща еще и не задавались никаким определенным замыслом. Дадим же ей волю вести нас туда, куда она сама повлечет нас, подготовим ей такие формы, которые вместили бы самые причудливые из ее воплощений. Вы знаете, как мастерски справлялись мы со всевозможными импровизациями, играя в них, точно так же как когда-то все мы играли в шарады и извлекали из домашних корзин, к ужасу всяких тетушек и бабушек, чудесные их шали, портьеры, платки, скатерти, шляпки, веера и всевозможные лоскутья. Устроим такой же роскошный маскарад-шараду и тогда посмотрим, загостится ли на нашем празднике хоть одна тень недовольства, вражды, горечи и тревоги. И если мы прогоним с нашего бала всех этих непрошенных в жизни гостей, не будет ли наш вечер от этого одного содержательным, прекрасным и блистающим?

{489} Но не забудем, что все средства хороши для нашей затеи, кроме скучных и бездарных. Так скорее за работу все, как один!

Мой бедный прохожий, ты боишься верить сказке, которую мы вместе с тобою сочиняем. Ты слишком напуган направлениями, диспутами и всяческим критическим фразерством. Тебе они казались верхом мудрости оттого, что в них ничего нельзя понять!

Для того чтобы ты мог радоваться искусству от чистого сердца, тебе необходимы три кита: идеология, обоснование и критерий.

Хорошо. Возьмемся же и мы, по примеру наших артистов, дружно за дело и сочиним свой критически-идеологический катехизис. Мы только что сказали: Воспринимать значит творить. Что же мы воспринимаем как театральные зрители? Художественную идею представления.

Художественная идея в искусстве актеров есть созерцание ими творческих эмоций.

Переживание эмоций есть форма творчества.

Воспроизведение формы есть процесс театральной игры.

Следовательно, форма не есть замещение художественной идеи, но ее порождение.

Таким образом, творческое восприятие игры заключается в процессе, обратном артистическому — от формы к художественной идее.

Все пути такого зрительного творчества законны и хороши, кроме глупых и бездарных. За их исключением остается достаточное число возможных путей для того, чтобы все зрители приобщились художественной идее по степени своего художественного развития и подготовленности. Созерцание зрителем художественного представления рождает художественное наслаждение. Его переживание приводит к исступлению из повседневной замкнутости в себе, из будней, из действительности кажущейся, к священному катарсису эллинов, к действительности идеальной.

Разве не отвечает этим требованиям то, что мы пережили на представлении «Принцессы Турандот»? Так почему же не веселиться тебе, не радоваться и не наслаждаться, пользуясь самым законным из всех возможных оснований?

Не будем же наводить на себя скуку суждениями об отдельных элементах спектакля. Они хороши уже по одному тому, что ни один из них не имеет самодовлеющего значения для нас, зрителей. Режиссер? Воздадим ему хвалу за то, что он выполнил свою задачу так, как будто его и не было, — он сумел спрятаться за актеров, не насилуя их артистической природы, в этом его неоценимая заслуга. Актеры? Не станем взвешивать удельный вес их одаренности по первому знакомству с ними. Но не побоимся и преувеличить, переоценить их работу. Художественные ценности театра не мертвый бриллиант, одинаково ценный на перстне шалопая и в руках знатока. Они легко тускнеют и хиреют, если не обогреты любовью и радостью окружающего их мира. Они растут и расцветают только в условиях сердечного сочувствия и любовной оценки.

Не откажем ни в том, ни в другом очаровательному созданию молодого театра — его милой сказочной «Принцессе».