Мастера

Посмотрим на этих мастеров! Это не лица актеров, это не разодетые франты. Это не кустари с экспрессионистскими узорами на лице. Это иудеи. Это все равно как в «Броненосце “Потемкин”»⁵⁰⁴ играют не актеры, а русские люди. Там русские вопросы, тут иудейские. Серьезные вещи, которые нельзя сыграть просто с помощью единой техники и двух лет актерского училища. Половина их актерского таланта — их человеческое бытие. Любовь их отдана произведению, а любви невозможно научиться. Любовь — не профессия и не времяпрепровождение. Их искусство — сама любовь.

Корифеи играют тут самые маленькие роли. Один в «Гадибуке» статист, а в «Големе» — бедный огромный зверь⁵⁰⁵, который не хотел бы явиться на свет Божий, трагический типаж с несносной внешностью. Второй играет мужчину с обетом молчания; его выдают лишь незабываемые глаза раввина. {403} Третий играет слепого. В каждом движении — обостренное, тактильное чутье невидимого: это единственный, кто верит в пришествие мессии. Четвертый может быть страшным в своей мании господства, и, однако, он будет вновь и вновь страдать оттого, что его голос становится хриплым и мягким. Великая трагическая актриса «Габимы»⁵⁰⁶ — маг сцены. Глаза цепенеют, как в хаосе: верующие только в ночь, исполненные страха, горящие звериным блеском под лучом света. Мастера «Габимы» блистают своим талантом, прежде всего, в трех драмах — в «Гадибуке» Ан-ского, в «Големе» Лейвика и в «Вечном жиде» Пинского.

«Гадибук»

В центре этой хасидской легенды — нечистая сила. Мрачно катящая свои волны соната привидений. Дибук — вампир или демон, душа бедного человека, который должен был умереть «до своего срока» и теперь ищет пристанище и спасение в ком-то из живых. Юный Ханан и юная Лея влюблены друг в друга. Но Сендер, отец Леи, хочет выдать ее за богатого жениха, несмотря на то, что раньше он одобрял прежнюю помолвку. Ханан умирает от проклятия и становится дибуком. Он поселяется в теле и душе Леи, в полном смысле слова одержимой своим демоном. На призрачной свадьбе она отталкивает от себя нового жениха. Для изгнания поселившегося внутри мучителя ее приводят к цадику, чудесному раввину. Казалось бы, избавление проходит успешно, но излечение оказывается смертельным.

Эта легенда повествует не об умершем Тристане, к которому стремится элегически любящая Изольда. В ней изображается ужасная страсть скорбящей женщины, замученной дьяволом до смерти. И Ханан в пору своей жизни на земле в первом акте действует как фанатический адепт таинственного волшебника, делающий с помощью каббалы непозволительные вещи. Вся драма разыгрывается в полумраке, колеблясь между славянским реализмом в деталях и немецким экспрессионизмом в выражении предчувствий. Мистический танец калек вокруг безумной невесты и появление «вестника» смерти и несчастья — при леденящем спокойствии актера, исполняющего эту роль, актера потрясающей мощи — впечатляющие поэтические эманации. Они близки нам благодаря антивоенной и революционной драматургии, в которой юная в то время Германия еще металась между духом и душой вместе с ангелом.

Какова эта вибрирующая настроениями пьеса, каков этот язык, монотонность которого то и дело прерывается экстазами, таково и актерское искусство этих иудеев. Элементами его являются имитаторские детали и танцевально-стилизаторские мотивы. Типичны в этом смысле эпизоды с рыдающей женщиной, голос которой слышен издалека (пение это или вой?). Она спешит вначале к алтарю синагоги, где реалистические всхлипы и судорожный плач сменяются мелодическими причитаниями, имеющими четкую музыкальную структуру, а затем убегает со сцены под то и дело прерывающееся пение. Здесь мной схематически обозначены крайности природы и искусства этих с избытком одаренных художников. Самый убедительный в этом естественном стиле — отец Сендер, гордость которого постепенно склоняется перед страданием, пока мы не начинаем сострадать злу в нем. Чудесный раввин: седой, мудрый, с охрипшим голосом фантом; в нем ни капли благостности, и все тепло его истаяло от силы духа. Духовный контраст раввину — Лея, невеста.

Лея, невеста… Вышедшая словно из серебряного гроба, в белом шелковом платье, с мертвым восковым лицом… вся мимика душевной боли как бы спрятана вовнутрь… словно окоченевшая от этой жизни и все же в глазах и устах читается ужасная {404} одержимость. Так стоит, так лежит, так танцует она, так корчится в судорогах, словно в борьбе с демоном, словно в безумной попытке вырваться из пределов власти сверхсилы. Мгновение — только мгновение! — и после монотонных сетований вдруг из ее груди вырывается легкий высокий стон, крик удивления, вздох, как будто бы дибук только что, наконец, отпустил свои когти от мягкой духовной плоти ее сердца. Нет, этого не забудешь никогда.

Спектакль с большим количеством эпизодов обязан своим успехом наполовину искусству актеров этой труппы, замечательных актеров на второстепенные характерные роли, наполовину искусству режиссера. Режиссер Вахтангов, который отвел для работы над «Гадибуком» двести репетиций, скончался, его спектакль продолжает жить. В нем, равно как и в актерах, борются две противоположности: натурализм Станиславского и символизм русско-немецкой помеси. Танец калек мог бы быть поставлен Иеронимом Босхом или Питером Брейгелем Адским. Уникальные куклы в своей типологии игрушек идут от кабаре «Синяя птица». Призрачность застывших, словно на фотографиях, обывателей впервые была подмечена Анри Руссо. Оттуда примитивные краски, прически и платья с рукавами фонариком в сцене свадьбы. У каждого акта своя собственная главенствующая краска. Синагога черная и золотисто-коричневая, как будто бы покрашена рукой Франса Гальса. В сцене изгнания демона доминирует не мрачный свет, а кричаще-белый с небесно-голубыми оттенками: анатомический зал души. Краски колориста перекидываются и на грим актеров. Не только костюмы с их основной краской «оттенены» мазком. Носы затушеваны синеватым цветом, щеки и лоб покрыты четким выразительным орнаментом красного и белого цвета. Хор — сама демоническая эксцентрика. Скачут в пестрой мозаике бороды, носы, шляпы, кафтаны. И пронзающая весь этот скок неподвижная белая маска Леи: жизнь с маской мертвеца. <…>

Актеры, жесты, речь, пьеса — все в «Габиме» подчинено единому логосу. Мы, европейцы, должны им завидовать самой благородной завистью. Как те ждут своего мессию, так мы ждем новый логос Европы. <…>

Пер. с нем. В. Ф. Колязина