2. Самуил Марголин в раскрывающихся скитах (к постановке «Гадибук» Ан-ского в студии «Габима») Экран. 1921. № 10. 25 – 27 нояб. С. 6

Самое интересное в творчестве — противоречия художника, извивы, блуждания, сомнения, по которым скользит его вдохновение.

Самое замечательное в театре — неожиданность раскрытых загадок. Противоречия беспредельны, неожиданности театра — безграничны. Но когда встречаешься с глубокими противоречиями в путях творчества, всегда заражаешься остротой их исканий. А в театре весь загораешься радостью неожиданных раскрытий, если они, вдруг, счастливо найдены.

Неужели не поражающая неожиданность то, что студия «Габима», воспалявшаяся идеей {278} национального театра, древнееврейского языка, древних поверий, легенд и фантастических химер, вдруг оказывается театром воспаленной современности? И неужели не раскрытие в театре то, что быт эпохи устарелой и отжитой от хасидов³³⁷ и фанатиков синагоги и талмуда передан в театре современно и оправданно, и потом в такой форме театра, которую нельзя назвать ни реальной, ни условной в общепринятом понятии этих слов, но для которой есть новая форма в театре, найденная режиссером Вахтанговым, форма театрального реализма.

* * *

Первые два акта постановки «Гадибук» мне посчастливилось увидать еще весной — на генеральных репетициях. Впечатления от них в театре незабываемы.

Третий акт постановки мне удалось увидеть на генеральных репетициях сейчас.

Последний акт постановки еще в работе, и его покажут, вероятно, через месяц. Я не знаю, чего можно ждать от этого четвертого акта, но если он не может быть сильнее и вдохновеннее первых двух актов, мне хочется, чтобы пьеса оборвалась после второго акта, и чтобы этот — (я беру всю ответственность за определение свое и пишу его со всей верой и искренностью, на какую я способен) — гениальный второй акт постановки Вахтангова, был бы концом спектакля. Если четвертый акт пьесы «Гадибук» может повторить, задержать, закрепить — впечатление второго акта, — значит, нет в театре современном достижения более значительного. Если четвертый акт — окажется еще более подлинным театром современности, чем второй акт, — жду чуда в театре современном.

Третий акт приводит нас к престарелому праведнику и мудрецу, окруженному фанатическими прихожанами и учениками, — пытающемуся изгнать дух покойного влюбленного, вселившегося в обезумевшую невесту.

В том, как веруя и ожидая с молитвенной страстностью, встречают старого цадика³³⁸ — хасиды; в том, как страстно тянутся к нему, вбирающими от него мудрость своими жадными руками, в том… впрочем, во всем, во всем, во всем… отгадана современность в переживаниях и в форме театра, вопреки тексту пьесы Ан-ского.

Ведь это — современная душа в современном театре, вдруг, по капризной воле Вахтангова, забралась в «Габиму», в скит к цадику, в воспаленные лица хасидов…

Третий акт — замечательное театральное мастерство. Если в нем еще есть недочеты, излишняя напряженность студийцев, играющих хасидов, то эта напряженность пройдет; если еще есть чрезмерность использования игры рук, то и это будет убрано из постановки.

Но тем, кто видел первые два акта «Гадибук», и видел раскрытыми глазами, — тем ясно, что второй акт постановки заставляет ждать большего, чем дает третий акт. В свое время я писал о первых двух актах «Гадибук» в последнем номере — ныне закрытого «Вестника театра», а теперь должен сказать, что поскорее, поскорее должно раскрыть скит «Габимы» и показать театральным лицедеям, мастерам, профанам, революционерам в искусстве и даже обывателям, буржуазии и пролетариату, всем, как лучшее, как редкое достижение театра современности.

* * *

Покой мудреца и нервная сила его, по-моему, замечательно переданы Цемахом, вдохновителем студии «Габима». Об его игре, как и об игре невесты в образах Ровиной и Авивит, и ясное дело, как и обо всей постановке в целом, вероятно, грешно писать беглые строки журнальной статьи. Но все же скажу еще, что страстью жути мучает резкий образ «Гадибук» в игре Авивит, и я смею думать, что в этой резкости и силе кошмара от нее, от игры ее — не все еще мастерство театра, а иногда и просто не мастерство. {279} Ту же роль Ровина играет мягче, нежнее, менее страстно, не так воспаленно, но в ней все мастерство и все театр. Натан Альтман — художник спектакля.

В третьем акте он радует меньше, не оттого ли, что и здесь все радости верного нахождения сценической площадки — забраны первыми двумя актами постановки, — а может быть, еще оставлены для акта последнего.