{97} 22. Ю. Офросимов «Потоп» в Студии Руль. Берлин, 1922. № 514. 9 авг. С. 5

Как и книги, пьесы имеют свою судьбу! «Потоп» Бергера, впервые поставленный в Париже, провалился⁸²; а у нас, в России сделался одной из самых репертуарных пьес⁸³ и сейчас привезен на показ в Берлин. За какие заслуги? «Потоп» — отличная иллюстрация того, что для драматического произведения одного удачного замысла слишком мало. Интересен «Потоп» и с другой стороны: насколько зритель за последние годы успел измениться; то, что еще так недавно казалось не только приемлемым, но и интересным, теперь воспринимается как наивно-сентиментальная жижица.

Если приходится играть пьесу Бергера, то как нужно ее играть? Пожалуй, только так, как играют ее в Студии: в подчеркнутых тонах с уклоном в гротеск. Конечно, постановка его почти целиком лежит в плоскости театра Станиславского того времени; но уже и в некоторых группах, и в частом пристрастии к позам чувствуется самостоятельное творчество Вахтангова — того Вахтангова, чей «Эрик» был показан за два дня. В свое время постановка эта казалась интересной — не помню, с какими оговорками приняли ее в четырнадцатом году⁸⁴. Теперь — это своего рода мощи; какой смысл вскрывать их здесь нам? Мы изменились и требования у нас другие; неизмеримый свой шаг вперед театр нам уже показал. И не самое ли благоразумное будет, если уж такая нам судьба выпала смотреть «Потоп», отдаться во власть Чехова и любоваться его талантом не рассуждая? Ведь, в самом деле, когда этот артист на сцене, забываешь про все — и про нелепый, полушантанный зал с полочками на креслах для пива, и про то, что сосед принес полдесятка бутербродов и то и дело жует их, и про многое другое, что сейчас же после ухода Чехова со сцены лезет в голову. Да что, если через двести лет жизнь будет действительно прекрасна и каждый актер будет Чеховым? Ведь, пожалуй, тогда никаких режиссеров не понадобится… И то, что рассказал в «Потопе» Чехов, было, конечно, не Бергера — а свое собственное. То, что показал Чехов, далеко выходило из пределов едва намеченной автором роли. История жизни человека, в сущности и не очень скверного, а просто как-то бестолково озлобленного. И по Чехову — не по Бергеру — вполне ясно, почему именно ему рассказывают иссушенные дельцы и неудавшиеся гении свое сокровенное, как ясно и то, что только ему одному из всех участников «Потопа» послужила эта ночь к перерождению; и даже О’Нэйль, так ласково пожавший на прощание руку Лицци, перестанет ли строить свои не совсем удачные плотины?

Игра Чехова оправдывала «Потоп».

Из остальных исполнителей хочется отметить Б. М. Сушкевича, сумевшего сделать живой фигуру О’Нэйля, Бира — Гейрота…

Но, все-таки, как не сказать под конец, что после «Эрика» трудно смотреть «Потоп». После тонкого искусства — рукоделие.

{98} 23. Марк Слоним Гастроли Студии Московского Художественного театра «Потоп» Голос России. Берлин, 1922. № 1028. 9 авг. С. 2

Стрэттон-бар в одном из городов Америки. Утро. Посетители бара разговаривают об ужасающей жаре, о близящейся буре. Биржевой маклер, банкрот и сводник Фрэзер злобно нападает на своего конкурента, счастливца Вира, сбившего себе состояние спекуляцией и собирающегося жениться на богачке. В порыве зависти и жалкой ненависти поносит он О’Нэйля — адвоката, нажившегося на банкротстве Фрэзера и на постройке плотин, которые никогда не будут закончены. Нажива, корысть, преступления, разврат — вот, чем дышит бар. Люди борются, ненавидят друг друга, безжалостно попирают падших. Звериные нравы, звериные инстинкты.

О’Нэйль, незадолго перед тем избивший Фрэзера за оскорбительные слова, мрачен и задумчив. Он знает, что река вышла из берегов. Если прорвет верхнюю, скверно построенную плотину, городу грозит наводнение: ведь вторая плотина не готова. Поэтому он и нажил себе богатство.

Гром, молния, ливень. Буря бушует. В баре укрываются от дождя двое бродяг, Лицци — бывшая подруга Вира, ныне проститутка, сам Вир. Плотина прорвана. В городе наводнение. Вода прибывает. Не звонит телефон. В панике посетители бара наглухо запираются в небольшом помещении. Они — точно в ловушке. Их ждет смерть. Час расплаты, о котором зловеще пророчествовал полупьяный О’Нэйль, настал. День близится к концу. Приходит ночь — последняя ночь. И запертые в баре, чтоб отогнать неотвязный призрак смерти, пьют до утра.

Но — in vino veritas. Вино развязывает языки. А пред всепоглощающей бездной смертного мрака проясняется жизнь. Скинуты маски. Замерли страсти. «Я как я, понимаете, я по существу, — говорит своим путаным языком маклер Фрэзер, — я ничего против вас не имею». Удачник Вир вдруг признается, что он не знал счастья. С тех пор, как он презрел любовь Лицци, пошедшей из-за этого на улицу, он забыл себя в погоне за наживой. И сейчас, очутившись рядом с нею, он любит ее с воскресшей силой, а она прощает ему причиненное зло. Фрэзер больше никому не завидует. О’Нэйль говорит о терзаниях совести за совершенные им преступления. Хозяин бара просит прощения у слуги-негра.

Создается тесный круг дружбы и любви. «Все мы идем по большой дороге жизни, — говорит О’Нэйль, — и цель у нас общая, — смерть. Почему же не идти нам всем вместе?» И все хором повторяют его слова. Взявшись за руки, замкнув цепь, бродяга и Вир, бродяга и Фрэзер, слуга-негр и хозяин, Лицци и какой-то безработный пляшут и поют песни, звучащие, точно похоронные причитания.

Гаснет электричество. Прибывает вода. Ближе смерть. И в ее ожидании проходит ночь.

Но вот — утро. Воды как будто меньше. Зажигается свет. Звонит телефон. Дождь перестал. Где-то стучат колеса экипажа. Спасены! И вместе с лучами солнца, врывающимися в распахнутое окно, возвращается прежнее: злоба, бешеная погоня за долларами, ложь, пустота жизни.

{99} И снова Бир высчитывает барыши, Фрэзер обличает всех в мошенничестве, уходит отвергнутая Лицци, прогнаны грязные бродяги, и, браня слуг, хозяин бара, ночью угощавший всех шампанским, предъявляет своим посетителям огромный счет за «потоп».

Пьеса Бергера неплохо задумана. Но выполнена неудачно — и автором, и актерами.

Она схематична и растянута. И схематичность ее граничит с примитивностью, часто грубостью мазка, а растянутость — с монотонностью.

Уже по первому действию все понятно, все дано. И развертывание основной мысли происходит чересчур долго, даже утомительно. Художественные средства автора крайне слабы.

А философия «Потопа», выражаемая циником О’Нэйлем, смахивает на резонерство.

Из этой пьесы, лишенной действия, отягощенной размерами, упрощенной в идее и построении, только преображающая игра артистов и глубокая продуманность постановки может создать сценичное произведение.

Но в спектакле Студии не было ни того, ни другого. Декорации, инсценировка — буднично скучные, не дающие ни чувства жути, ни ощущения «ловушки», в которой заперты посетители бара. Изредка мелькнет обрывок режиссерского замысла (сцена с пением песен в общем кругу), но в целом — все тускло.

Кроме Чехова — подлинно большого артиста, давшего и в «Потопе» великолепный образ «биржевого зайца», тщательно разработанный в каждом жесте, в каждом слове, и недурного хозяина бара (А. Дикий), не вполне удовлетворяла и игра.

Однообразно вел свою роль Сушкевич. О’Нэйль — циник, умеющий философствовать, любящий дергать за ниточки человеческие марионетки. Он не тот скучно сентиментальный резонер, каким изображал его Сушкевич. И, кроме того, О’Нэйль меняется, раскрывает себя в ходе пьесы — артист же дал неизменный, застывший образ.

Следует определенно сказать, что «Потоп» принес разочарование тем, кто ждал столь многого от каждого спектакля Студии.

Какова причина этой неудачи?

Влияет, конечно, внешнее: Студия играет в неуютном, грубо сколоченном помещении, у нее нет тех технических приспособлений, которые так налажены в ее московском театре.

Ей негде развернуться. Но одной техникой тут дела не объяснишь.

Студия — еще не театр. В ней чувствуется эклектизм, в ней старое бродит наряду с новым, в ней уживается новаторство наряду с традицией. Она ищет пути. И в искании этом многое уже — пройденный этап. Многое обветшало, как старые одежды. Несколько лет тому назад «Потоп» пользовался большим успехом. Но театр уже перерос его. Да и мы его переросли. Другими стали наши требования к сценическому произведению. Не знаю, строже они или нет, чем в недавнем прошлом. Но они иные.

Этим требованиям не удовлетворил последний спектакль Студии. И уходишь с него с чувством неудовлетворенности: точно свет, мелькнувший в «Сверчке» и «Эрике», погас на сцене в этот вечер.