39. С. Турцев Гастроли московской Студии (Письмо из Праги) За свободу. Варшава, 1922. № 242. 30 авг. С. 2

«Эрик XIV» в исполнении Студии Московского Художественного театра… Чья это пьеса? Отчасти А. Стриндберга, но больше Е. Б. Вахтангова и студийцев. Вряд ли драме Стриндберга пришлось бы увидеть свет рампы, если бы ею не заинтересовался Вахтангов, если бы он не задался мыслью, прочитав «Эрика XIV» — Стриндберга, создать своего, нового Эрика — по Стриндбергу. И вряд ли Вахтангов сумел бы передать зрителям то новое, то свое в Эрике, если бы он не был понят, если бы мысли и желания его не были почувствованы студийцами. Талант перевоплощения, сценические дарования и проникновенная интерпретация студийцев в соединении с творческим режиссерским гением Вахтангова совершили чудо преображения над драмой Стриндберга. Читать «Эрика XIV» — напрасный труд. Его нужно смотреть и слушать. И смотреть, и слушать студийцев. Они показывают, они говорят неизмеримо больше того, чем мог сказать Стриндберг. Может быть, больше даже, чем хотел сказать. По существу, драма Стриндберга нудная и исторически плохо обоснованная и, что называется, без «стержня». Есть ли в ней основная идея? Пожалуй… Старая, как мир, — борьба за власть. А там, где власть, там ложь, там ненависть и кровь. Где борьба сильных, там гибель слабых. {252} И в этой атмосфере придворной лести, коварства и интриг мятется странная, больная душа короля Эрика XIV. Как поражает М. А. Чехов — Эрик. Какой до конца продуманный, сложнейший и законченный облик. Каждый всплеск мутящегося рассудка, самое мельчайшее душевное движение клинически обосновано, схвачено и выражено. Изумительны его переходы от злобной исступленности безумного Калигулы к детской беспомощности, к беззаботному смеху.

Эрик XIV властвует по праву рождения, но он не рожден для власти. Ему ли, слабому, бороться с протянутыми за скипетром жадными и сильными руками.

Запутавшись в сетях интриг и заговоров, он потерял способность различать, кто друг ему, кто враг. Кого казнить, кого к себе приблизить. Он не из тех, кто может со спокойной душою казнить расчетливо и «пресекать». Он «переступил», но он не из тех, которым «все позволено».

Все крепнет сеть, сплетенная вокруг него, все ближе к трону протянутые руки. И рано или поздно, по праву сильного и хитрого, отнимет власть другой. Отнимет власть — отнимет жизнь. Боится это осознать и сознает. И всюду ему чудятся враги и ножи убийцы.

Вот стройная, высокая фигура в черном — королевы-мачехи (С. Г. Бирман) — медленно спускается по лестнице. Какое жуткое лицо. Какой дерзкий необыкновенный грим. Конечно, таких лиц не бывает, не может быть. Какой-то «кубистический» портрет. И вместе с тем эти прямые, несимметрично расположенные линии — брови, перекошенный, злобный рот, все белое лицо не «настоящее» — условное, как оно понятно и много говорит. Уже только одним зрительным впечатлением вы берете весь ее внутренний облик. Вся злобность, все коварство ее натуры сразу постигается вами. Она заговорила… Ну, да. Только такой ровный, насквозь фальшивый, лицемерный голос вы и ожидали услышать. С первого взгляда вы уже знаете, какая она. И вы понимаете большое раздражение Эрика и вместе с ним испытываете тревогу при приближении ее. Она уходит, но беспокойство, вызванное ею, остается. Напрасно возлюбленная Эрика Карин (Л. И. Дейкун), которая и боится, и любит его жалостливой, надрывной, немного материнской любовью, старается ласками и кротостью своей утишить нервную дрожь его и отогнать пугающие думы. Он может забыться на минуту, засмеяться, но страх и темные предчувствия не освободят его совсем. Ведь ими он болен, они навсегда победили его.

Уже разгладились страдальческие складки меж бровей, просветлело лицо. И вдруг опять, словно его толкнуло что-то… Он обернулся и с полусдавленными вскриками ужаса и отвращения, с тоской и детской беспомощностью протягивает руки к Карин, как бы прося дать спокойствие, защитить и спасти. Застывшая, как каменная статуя, не идет, а надвигается огромная фигура.

Тяжелые складки темной бархатной одежды, лопатообразная, рыжая борода, неподвижная, непроницаемая маска лица и немигающий, упорный взгляд из-под свинцовых век. Придвинулся, остановился, закаменел. Это брат Эрика — Иоанн (А. Д. Дикий). И вновь подкатываются к Эрику страх и злоба. Не может выдержать. Изнемогая от бессильной ярости, он говорит, кричит на Иоанна. Готов ударить — ударяет. Но молчит Иоанн, устремив на него немигающий, страшный, как у воскресшего Лазаря, взгляд. Только угрожающе приподнимаются две металлические змеи над головой его. И опять все ясно, что Эрик обречен. И приговорен он к смерти Иоанном. Борьба еще будет продолжаться. Прокуратор Иеран Персон (Б. М. Сушкевич) — с тонким умом Макиавелли, как Макиавелли беспощадный к врагам, как он беспринципный и неразборчивый в средствах, — охраняет трон короля. Оберегает его власть, вернее — свою. Ибо прав он, когда на наивный вопрос Эрика: {253} «Иеран, кто же из нас теперь король?» — отвечает: «Думается, что я». Но все хитрые комбинации и тонкие планы Иерана разрушает и портит сам же Эрик. Он не властен над собой и не способен выполнить даже то, что ему указывают. Все же Иеран связал свою судьбу с Эриком и, значит, с ним погибнет.

И когда наступает последний час Эрика, — когда Иоанн приближается с войсками и толпой, и ко дворцу подкатывается издали идущий, все нарастающий, вселяющий тревогу ужас, гул, — Эрику не от кого ждать спасения. Казнями, оскорблениями, больной подозрительностью он внушил всем ненависть, презрение и страх к себе. Все оставили его. А народ — «простой», — народ, который Эрик любит, презирая, и с брезгливостью жалеет, среди которого он популярен за его простоту, народ, допущенный им даже во дворец на свадебный пир, — не защитит его и сейчас же после смерти Эрика будет усердно кричать vivat Иоанну.

Трудно говорить об игре студийцев. Они не играют, а творят, создают цельные, до мелочей продуманные образы, настолько убедительные, что затрудняешься сказать даже, можно ли их передать иначе, в ином толковании — более правильно. Если центральная роль Эрика по своему объему и содержанию позволяет М. А. Чехову развернуть во всей широте свой поистине крупный талант, то остальные, «второстепенные» по старой терминологии, персонажи (у студийцев нет «вторых» ролей) обладают удивительной способностью конденсировать, если можно так выразиться, все свое дарование и в немногих словах, иногда даже без слов, а одними жестами, походкой, гримом — дать предельную рельефность и яркость создаваемого типа. Взять хотя бы эту распущенную, пьяную, объевшуюся толпу в последнем действии. Какое жуткое, какое художественное изображение того, что называется «чернью». В их диком гоготании, в разнузданных движениях, в утрировано безобразных, полузвериных масках, напоминающих скульптурные изображения «уродцев» Иннокентия Жукова³⁰⁷, нам беспощадно вскрывается вся их жадность, тупость, наглость и трусость, все внутреннее содержание понятия «чернь». И их веселье невольно вызывает в памяти страшные картины нашего «октябрьского веселья». Отмечать отдельных особенно выдающихся исполнителей нельзя. Каждый исполнитель даже самой незначительной по объему роли дает максимум возможного в пределах ее. Да и как говорить о преимуществах того или другого, разделять более важное от мелкого в «Эрике», когда вся постановка есть одно гармоническое целое, одно необычной архитектуры здание, воздвигнутое волею и гением творца его — Е. Б. Вахтангова. Музыка, декорации, костюмы в «Эрике» выдержаны в строгом соответствии с внутренней психологической сущностью драмы. Они «говорят», способствуют выявлению ее. Декорации в «Эрике» не являют собой возможного приближения к фотографической передаче существующего, «натуры». Они условны. Они больше, чем действительность. Они тоже действуют. В них замысел и смысл.

Огромные, из прямых, местами обломанных линий — колонны — глыбы не то дворца, не то тюрьмы (тюрьмы для Эрика?). Лабиринт переходов, лесенок, площадок создает не поддающуюся отчетливому восприятию, обманывающую перспективу. (Здесь все ложно, все обманывает.) По этим лесенкам, переходам бесшумно двигаются, шныряют придворные. Встречаются, переглядываются, шепчут, расходятся. Ткут свою сеть интриг, коварства, заговора вокруг Эрика.

И все полно угрозы скрытой. И на стене сноп резких, золотых не то молний, не то стрел угрожающих. А эти дивные непривычные сочетания красок декорации третьего действия. Тусклая позолота, краснеющие пятна бронзы под радужным светом {254} из разноцветных стекол прихотливой формы окон. Все неестественно, непривычной формы и окраски. Для нас новаторство. Но оправдывающее себя. Эти «кубистические» гримы, вещи, декорации, они неправдоподобны, но они понятны. И что главное — они содержательны, они позволяют выразить и дают больше, нежели тщательно вырезанная веточка дерева или вырисованные облака «совсем как в действительности». Вся постановка «Эрика» в целом говорит о пьесе, о ее сокровенном смысле больше, чем могла бы дать постановка «старого» театра, где все, «как в самом деле», «как настоящее».

Что же это? Отрицание старого театра, уничтожение традиций? Какой-то совсем иной, новый путь? Нет — не разрыв, не отрицание. А шаг вперед. Найдено сочетание «старого» с «новым». Найден синтез. Преемственная связь со старым сохранена, но горизонт расширился. Взято новое направление. В этом направлении можно работать, творить и прогрессировать. И хочется верить, что среди студийцев найдутся достойные преемники безвременно ушедшего Е. Б. Вахтангова († 29.V.22 г.) и по поставленным им вехам пойдут вперед, все дальше.

40. Н. Д. <псевдоним не раскрыт> Студия МХТ «Эрик XIV»³⁰⁸ Пролетарий. Харьков, 1923. № 199. 5 сент. С. 8

Прекрасная постановка (Вахтангова), великолепные декорации, богатые костюмы, четкое исполнение. И тем не менее, зрительный зал не был захвачен сценой, и дуновение скуки веяло над аудиторией. Объяснение этому надо искать в том, что драма Стриндберга для наших дней является просто-напросто трагическим фарсом о глупом и сумасбродном короле. Поставлен же и разыгран «Эрик» Первой студией МХТ отнюдь не в тонах трагического гротеска, а чересчур солидно, величаво-громоздко и глубокомысленно. Как ни укладывали в мрачные краски трагической обреченности замысел Стриндберга режиссер и художник, у зрителя все же в памяти останется только голый сюжет, да сложная, взбалмошная и причудливо-неврастеничная фигура незадачливого короля. Поэтому внимание аудитории обострялось, пока на сцене был Эрик, и ослабевало, когда фигурировали остальные персонажи. И надо воздать должное Гейроту — его Эрик сделан с большим мастерством, а отдельные реплики порой ласкали слух исключительной естественностью, столь необычной для сцены. Как всегда, очень выдержанного Иерана дал даровитый Сушкевич. Колоритен герцог Иоанн у Дикого. Женские роли хорошо разошлись между Бирман, Дейкун, Бромлей и Измайловой. Общее впечатление — спектакль с печатью изысканно-тонкой сценической культуры; но для нашей современности «Эрик XIV» уже излишний балласт. «Короли» уже надоели.