21. Г. Тарасов Студия Московского Художественного театра «Эрик XIV» Жизнь. Таллин, 1922. № 70. 14 июля. С. 2

Короля не видно. Он наверху и ревниво смотрит на Карин и Макса. Не вытерпел — и горсть стальных гвоздей, блестящих и подскакивающих, с бессильным звоном сыплется на каменные ступени.

Это тонко и остро придуманная подробность — жуткая и чрезвычайно выразительная прелюдия к появлению Эрика.

Минута — он вошел. «Человек, родившийся для несчастья». У него нет лица, потому что трудно представить более пустые глаза, более неопределенную игру трагически опущенных губ.

Человек ли он? взволнован? милостив? обеспокоен? Он сам вряд ли скажет о том.

Его душа сгнила, и тонкие нити ощущений, желаний, страстей спутались в мягкий клубок коротких, мгновенно погасающих чувств. Он король, но его могущество бессильно. Он человек, но его человечность убита ядом вырождения и холодом одиночества.

О, это проклятое одиночество! Оно пугает его, как неотступный призрак, и гнетет и без того обессилевшую душу. Он мечется между двух начал, двух миров — застывшей атмосферой двора, живущего жуткой жизнью скрытой ненависти, озлоблений и преступлений, и яркой, здоровой жизнью народа.

Кто ему ближе? Он не знает сам и не хочет знать. У него нет спокойных чувств и созерцания. Его сгнившая душа сочится ранами страданий. Он неудачлив во всем и часто говорит: «Вмешался сам Сатана и все перепутал», говорит так, не веря ни в Сатану, ни в Бога.

Но, конечно, ни Бог, ни Сатана не властвуют его душой. Драма Эрика не от них — она в том, что его душа бессильна, умерла, и он доживает свои дни обрывками, лоскутками еще где-то застрявших ощущений. Еде добро, где зло? Они переплелись, смешались в кровавый сгусток, и только одно чувство струится в нем чистыми, застывающими каплями — это любовь к его детям. Эрик трагичен как зрелище заживо разложившейся личности, брошенной жестокой судьбой в теснину грозных и неотвратимых событий.

Он возбуждает жалость, даже любовь, несмотря на струящуюся по его пальцам кровь.

Такого Эрика создал Чехов.

* * *

Я не знаю точной исторической личности этого трагического короля, сына Густава Вазы. Он родился в 1533 году, был свергнут с престола в 1560 и отравлен братьями в 1568 году. Известен припадками безумства и жестокостью. Вот та скупая канва фактов, на которой выткали узор трагедии Стриндберг, Вахтангов, Студия.

«Эрик XIV» — пьеса историческая, и перед театром, ставящим ее, возникает вопрос о передаче этой историчности, о способах ее художественного оживления.

По какому пути следовать режиссеру? Заключить ли себя в тиски исторического, внешнего правдоподобия или отдаться {225} вольной импровизации в тоне и в красках индивидуально представляемой эпохи?

Жизнь — материал искусства, и если каждый предмет, событие, чувства сосуществующие нам, могут преобразиться в любую форму творчества, то, тем более, трагические фигуры прошлого, насыщенные тучною, золотою пылью проплывших над ними веков, таят в себе столько радостных возможностей для пытливого художника.

Что может быть скучнее, чем «оживить» мертвую пыль, восстановить умершие века. Но зато, какой яркий творческий огонь вспыхивает в душе и зрителя, и коллективного творца театра, если к прошлому подойти не с протокольной лупой научного исследования, а с цветным стеклом свободного восприятия истории. Это стекло, пусть синее, пусть оранжевое, как в фокусе, соберет все основные нити чувствований и настроений, составляющих суть эпохи, ее живую душу.

В искусстве важен дух. Сухие факты — это нити, которыми сшиты парчовые одежды исторических драм. Студия, в лице гениального Вахтангова, подошла к «Эрику XIV» именно с таким цветным стеклом. Сам автор отошел от исторической правды и развил образ несчастного венценосца по принципу вольной импровизации.

Студия пошла дальше. Она выявила суть трагедии, подчеркнула отдельными выразительными штрихами исторические детали, сразу настраивающие нас на чувствование эпохи (например, изумительна фигура вдовствующей королевы), и вложила драгоценную игру гениального Чехова в оправу не исторической, но совершенно отвлеченной декорации, так же тускло мерцающей золотом и нарушенностью линий, как и душа несчастного Эрика.

Найден синтез индивидуально почувствованной исторической трагедии с формой, столь современной, столь близкой нашему сознанию.

* * *

Невозможно в короткой заметке говорить о том, чего хватило бы на целую книгу, поэтому ограничусь упоминанием наиболее ярких фигур. Едва ли не самая выразительная из них — Вдовствующая королева — г‑жа Бирман. Это оживший портрет безвестного, наивно-величавого мастера XVI века, жуткий по своей определенности и остроте.

Иеран г‑на Сушкевича — предел мастерства и чувствования характера.

То же нужно сказать о г‑же Бромлей (его мать), о г‑же Дейкун (Карин), Бондыреве (солдат Монс). Потрясающей фигуре палача (г‑н Готовцев).

Изумительны грим и игра г‑на Новского (Сванте Стурэ). Большой похвалы заслуживают декорации художника Нивинского, а также выразительная музыка Рахманова, удачно соединяющая дух эпохи со звучными красками современности.

{226} 22. К. (К.) <псевдоним не раскрыт> Маленький фельетон Драма Стриндберга «Эрик» Berliner Zeitung am Mittag. 1922. № 208. 4. Aug.

Молодые артисты московской Студии Станиславского — род практической театральной школы, которая в настоящее время ненадолго гастролирует в Аполло-театре²⁹¹, — своими литературными вкусами и пониманием искусства представляют из себя очень современных людей. На это указывает выбор их репертуара, состоящего исключительно из редкостей. Следующей их постановкой, например, будет очень интересный «Потоп» американизированного шведа Х. Бергера. Вчера же они давали нам напрасно обычно избегаемую трагедию Эрика, историческую драму-миниатюру, которая, наряду с еще более гениальной «Королевой Кристиной», несомненно, принадлежит к интереснейшим драматическим созданиям Стриндберга. Причина недостаточной глубины впечатления от вчерашней работы лежит в том, что настоящее призвание молодых москвичей и их театра далеко не так современно, как их общее художественное образование. Все новое русское театральное искусство является последователем великого Станиславского, живет подавляющим влиянием его личности и, таким образом, не делает ни шагу дальше его, ни в технике, ни в стиле, не достигая, однако, гениальности его психологического реализма. К Стриндбергу юные москвичи подходят, очевидно, также, как Станиславский к незабываемому ибсеновскому «Врагу народа»: они без колебаний русифицируют образы. Мы, конечно, не имеем при этом в виду соображений исторических; но и характеры теряют вследствие этого убедительность. Очертания шведских образов расплываются в русской атмосфере, где они не могли ни сделаться такими, ни жить. С точки зрения сценической — постановка не интересна, но, несомненно, не по вине русских актеров, которым пришлось перемешать свои декорации с обстановкой «Варьете». По костюмам эта постановка превосходна. В смысле игры больше всего выделялось исключительное дарование молодого Чехова, хотя он, конечно, изобразил не стриндберговского Эрика.

Пер. с нем. компании «ААТ»

23. Ф. Б<ёме> Московская Студия Deutsche Allgemeine Zeitung. 1922. № 336. 4. Aug. S. 2

Вчера вечером в Аполло-театре вторым спектаклем Московского Художественного театра шел «Эрик XIV». Эта трагедия Стриндберга считается одной из наиболее выигрышных для постановки: перед актером открывается широкое пространство для раскрытия характера персонажа, режиссеру предоставляется возможность решить немало интересных задач. Конечно, постановку можно было бы представить себе совсем иначе — несколько более естественной в сравнении с демонстративно-острой {227} манерой этого спектакля русского театра, где важнейшую роль играют метаморфозы пространства, где подчеркнут контраст между напряженной сдержанностью в игре и неожиданным страстным жестом или захлебывающейся темпераментом фразой. Особая прелесть театрального действа возникает тогда, когда скрупулезно подобранные по цвету и линиям костюмы и гримы, излучающие золото и серебро, синеву и черноту, вдруг порождают стремительное и исполненное звуков движение.

Все в отдельности было разыграно хорошо. Неплохо придуман походящий на Наполеона грим Эрика, слабого человека, который не различает личного и государственного, грешит упрямством и распущенностью и совершенно не умеет властвовать собой. Поразительно было передано Чеховым сочетание жестов властелина с испугом ребенка перед надвигающейся лавиной событий, страх перед любым сопротивлением его воле. Бесспорная выразительность отличала и игру остальных актеров, чьи образы были облечены в художественно стилизованную форму. Некоторые сцены надолго останутся в памяти, как, например, эпизод подношения короны ювелиром, где тонко выстроен ритм ломаных движений, продумана каждая линия и цвет. Народные сцены в конце пьесы могли бы быть, как нам кажется, в еще большей степени стилизованы.

Пер. с нем. компании «ААТ»

24. -т. (-th.) <псевдоним не раскрыт> Московская Студия в Аполло-театре Berliner Börsen-Courier. 1922. № 363. 5. Aug. S. 5

Вчера москвичи играли «Эрика XIV» Стриндберга. Мы надеялись, что этой постановкой русские оправдают надежды, которые они пробудили в нас накануне, и отбросят все то, чем они нас разочаровали. Однако историческая драма Стриндберга из жизни королей стала продолжением всего того, что уже наметилось в инсценировке по повести Диккенса. Ни один немецкий театр не остановил бы свой выбор на этой пьесе, которая ныне для Западной Европы представляет, скорее, историко-литературную, нежели современную литературную ценность, потому что это вызвало бы пассивное отторжение у публики. Но русские эмигранты настолько ценят родную речь, звучащую со сцены, что выбор произведений им в определенной степени безразличен. Эта постановка стала своего рода художественным воплощением теоретической программы москвичей. Школьным примером слияния западноевропейского модерна с натуралистической игрой актеров. Декорации стилизованы, равно как грим и костюмы артистов, в то время как манера их игры стара.

Вчера на сцене была даже лестница — какая-то нерешительная лестница, то прерывающаяся, то вновь соединяющаяся в единое целое. Она как будто повторяла лейтмотивы, обозначенные в музыке и пластике. Декорации были красочны и сложны. Создается впечатление, что на стилизованной сцене русских доминирует не линия, а завиток. Некоторые декорации, особенно в массовых сценах, производят очень сильное впечатление и соответствуют современной режиссуре. Но разрыв между обстановкой и актерской игрой совершенно очевиден и исчезает только на мгновения. {228} Непредвзятому наивному театральному зрителю на этом спектакле могло показаться, что над ним работали два режиссера: один занимался сценографией, а другой — актерами. (В театральной программке, кстати, в качестве постановщика указан Е. Б. Вахтангов, скончавшийся в мае 1922 года.)

Короля Эрика XIV играет М. А. Чехов. Он перенес слабовольного шведского короля на российскую почву и превратил его в своего рода «царевича», маленького тирана, ставшего таковым в силу собственной слабости, маленькое чудовище с человеческими чертами, не патологического короля, которого, очевидно, стремился изобразить Стриндберг, а глупого мальчишку на троне. Эти моменты, в которые «Их заигравшееся Высочество» впадают в ребяческие капризы и нахальство, удались лучше всего. Артист Б. М. Сушкевич играет советника короля и изверга с плебейскими замашками Иерана Персона. Он также перенесен на российскую почву и представляет собой хорошо известный в русской истории типаж мрачного интригана, не лишенного мужества, волевого бессовестного человека. Среди остальных актеров следует отметить Н. Н. Бромлей, играющую мать Иерана, и красного палача (его фамилия отсутствует в программке), яркая театральная кровожадность которого вызывает почти детский восторг как у других исполнителей, так и у зрителей.

Пер. с нем. компании «ААТ»

25. Ив. (Iw.) <псевдоним не раскрыт> А. Стриндберг в исполнении москвичей Berliner Tageblatt. 1922. № 347. 6. Aug. S. 3

Драма Стриндберга «Эрик XIV», выдержанная в шекспировском духе и представляющая интерес для театральной постановки хотя бы из-за персонажей, в исполнении артистов Студии при Московском Художественном театре на подмостках Аполло-театра стоит на одной ступени с постановкой Марло «Эдуард II»: сама историческая фабула подразумевает драматическое противостояние разных сил. В этом короле столько же от Стриндберга, сколь и от русского: хороший в глубине души человек со слабым сердцем и дурными наклонностями, которые делают его несчастным. Молодой Чехов, артист с большой буквы, окончательно превратил его в русского: патологически слабого, но готового воспользоваться кнутом. Однако русский язык не в состоянии передать точные, как в эпиграмме, интонации Стриндберга, что само по себе нарушает ритм этой драмы. Декорации современны, выполнены в едином экспрессионистическом художественном стиле, который дополняют костюмы на ватине и комедийные маски. Игра же при этом совершенно неорганична: она выдержана в духе благородного придворного театра, хотя бы изобразительно соответствует сценографии, но попытка передать нюансы не вписывается ни в придворный театр, ни в стилизованные декорации.

Пер. с нем. компании «ААТ»