27. Эдуард Старк «Потоп» в Студии85 Красная газета. Веч. Вып. 1924. № 107. 14 мая. С. 3

«Потоп» Бергера в исполнении московской Студии и участие Чехова в незначительной, собственно, роли Фрэзера вызвали во мне безграничное удивление.

Не столько увлекла сама пьеса, сколько мастерство ее сценического воплощения.

Идея «Потопа» не так уж нова и не столь уж значительна. Люди различных профессий, разъединенные социальными перегородками, готовые в повседневном быту всячески друг другу напакостить, — перед лицом надвинувшейся смертельной опасности внезапно становятся братьями. А потом, когда опасность миновала, они снова делаются тем, чем были раньше: черствыми эгоистами, заклятыми врагами.

Содержание весьма несложное. Интрига незамысловатая. Действия почти нет. Но московская Студия делает из этого материала спектакль столь крепко слаженный, проникнутый такой свежестью и бодростью актерского мастерства, что глядишь и не нарадуешься.

Все необыкновенно четко, рельефно вылеплено и в то же время просто.

Чехов в роли неудачника Фрэзера делает нечто совершенно непостижимое. Трудно припомнить на сцене более нелепую фигуру!.. Эти ноги колесом, эти невообразимые брюки, которые висят какими-то несуразными складками, топорщатся во все стороны, образуют какие-то острые углы, эта шея точно у облезлой индюшки с бесконечно далеко отставшим назад воротником пиджака, эта спина колесом в обратную к ногам сторону, этот удивительнейший нос, отхвативший пол-лица, а на верхней губе не то усы, не то просто табаком напачкано, уморительнейшая походка, несуразные жесты, общая расхлябанность всей фигуры — все вместе создает совершенно незабываемое впечатление.

Надо обладать сильнейшим воображением, острой наблюдательностью и исключительной техникой, чтобы выявить в пластическом ритме задуманный образ, да еще с такою правдивостью, естественностью и жизненностью.

А интонации? Каждая через край наполнена комической стихией, столь заразительной, что зрительный зал буквально грохотал от хохота.

В целом — забавнейшая, высоко комическая фигура, под пару которой не скоро сыщется другая, хоть перетрясите все театры СССР!.. Чехов стоит перед нами во всеоружии мастерства исключительного и неподражаемого. Это один из немногих актеров, которого немыслимо копировать, ибо индивидуальные свойства его таланта слишком своеобразны, слишком полны особой утонченности, содержащейся в чем-то едва уловимом…

{103} 28. Г. Крыжицкий «Потоп» Музыка и театр. 1924. № 22. 9 июня. С. 7 – 8

В этой ранней постановке Вахтангова только слабо намечаются те характерные особенности, которые были им так ярко выявлены в его последних постановках, в особенности же в «Гадибуке». Но уже и в «Потопе» определенно чувствуется гротескность группировок, это стремление как-то особенно подчеркнуть трагикомический характер действующих лиц, смешать шарж с натурализмом. Прекрасны и сочны ансамблевые сцены конца II акта, это жуткое пение пьяных в ожидании смерти; здесь уже слышатся будущие мелодии «Гадибука»… В «Потопе» Вахтангов уловил первую из трех гримас смерти, усмехавшейся в «Чуде святого Антония» и безумствовавшей в «Гадибуке» и последней безжалостной шуткой, которой была смерть самого Вахтангова в разгар торжества его «Турандот».

К сожалению, этот интересный спектакль обставлен самым среднеактерским материалом, и если бы не Чехов, то вряд ли бы «Потоп» уцелел в репертуаре Первой студии. Но и Фрэзер — Чехов сильно разочаровывает. Слов нет, он играет мастерски, блестяще, — но зачем пошел он по линии наименьшего сопротивления, изображая случайно попавшего в Америку одессита? Ей богу, Утесов сделал бы это не хуже него. Безусловно смешно, но смех не весьма высокой марки.

Остальные исполнители мало чем порадовали нас на этот раз. Лучше других Шахалов (О’Нэйль). У Гейрота (Вир) превосходный костюм, делающий честь его портному. В пандан к нему и у Лицци (Измайловой) сценическое обаяние исчерпывается эффектным платьем. Недурен и запоминается Васильев в микроскопическом выходе «клиента».

Но в данном случае совершенно не важно, что не все участники спектакля на высоте. Смотришь Чехова и учитываешь Вахтангова. И то, и другое — большое удовольствие.

29. П. Плазма <псевдоним не раскрыт> Сухой потоп мокрой гадости Жизнь искусства. 1924. № 23. 3 июня. С. 4 – 5

Беда бергеровского «Потопа», привезенного нам «художественными москвичами», в том, что он мало оценен. Мимо этой «пьесы», как просто назвал автор свою вещь, прошли и критика, и зрители, снисходительно пожав плечами: «так себе, занимательно, ладно склеена, эксцентрична, с “интрижкой”, смотрится весело, похохотать можно».

Неужели же вы не видите, смешливые человечки, что Бергеру не до смеха. Смеется он граммами, а мрачности у него — пуды. Разрешите мне напомнить содержание «пьесы».

В американском баре некоего «потомственного кабатчика», мечтающего о докторском дипломе для сына и университетском «сертификате» — дочери, собралась {104} «честная компания», знакомая нам по «крышам», «подвалам» и иным логовищам человеческой зоологии. Тут мерзавец адвокат, гнусняк из молодых «талантливых» биржевиков, прогорелый спекулянт, «жертва общественного темперамента» и двое неудачников американского тротуара. Кабачок захвачен потопом, ринувшимся на Содом-Гоморру из прорвавшихся плотин жульнического строительства. «Стрэттон-бар» превратился в мышеловку для застрявших в нем грызунов. Выхода нет: весь город под водой. Через десяток часов — верная, медленная гибель без воздуха, без света. Помощи ждать неоткуда. Кругом и наверху тысячи тонн тяжелого водного груза. «Пожалуйте бриться»…

Смешно? Не очень? Жаль мышей? Как вам сказать?.. Не так уж, чтобы очень… Оно, по человечеству, правда… Впрочем…

Вот тут-то и конец пьесе Бергера. Дальше начинается самая подлинная драма. И чем на сцене кажется смешнее, тем на самом деле становится все страшнее. Уверяю вас, беззаботные весельчаки, совсем не смешон Фрэзер, отнюдь не балаганны его курбеты, далеко не место ржанью даже в самых «комических» моментах.

Почему? Да потому, что на протяжении трех актов «Потопа» так и хлещет трехъярусная же волна подлости, мерзости, гадости. Со сцены не сходит трехликая физиономия «деловой жизни» с ее принципом американо-европейской грызни на почве взаимоистребления из-за сорванного куша.

Но смерть грозно помахала пальцем. Цыц, довольно, вот я вас!

Дело дрянь. Все мало-помалу раскисают. Звери превращаются в людей. Из‑под шкуры вылезает настоящая, чуткая к прикосновению кожа детей. Поздно, но что делать? Раньше некогда было об этом думать; время — деньги!

Любопытно, что Чехов — Фрэзер тонко провел то, что наметило перо Бергера. Едва только О’Нэйль ядовито бросил вызов: помиримтесь, ребята, перестанем ссориться — бросил, чтобы посмотреть, что из этого выйдет, как Фрэзер первый откликается и бросается на грудь Виру.

Как мило, очаровательно мило заулыбалось лицо Фрэзера, как осветилось оно внутренним светом, как мгновенно сделалось оно наивным, какие юные, юные нотки зазвучали в хрипло-надтреснутом голосе! Откуда-то дунуло романтикой.

Весь второй акт «Потопа» сушатся мокрые мозги болотных мокриц. Но вода схлынула, потоп оказался лишь грозным миражом, в окна ворвался солнечный луч и — вместе с пиджаками и галстуками все натянули на себя привычную шкуру. К черту благородство! Время — деньги! К черту взаимопрощение! Дела не терпят миндальничания!

И новый Вир стал старым Биром. О’Нэйль опять пойдет засуживать виновных и обелять невинных. Стрэттон приготовил счет за выпитое всеми вино, хотя раньше размахнулся: пейте, друзья, даром, все равно помирать.

Вся эта эволюция человеческой мелкодонности намечена и проделана Бергером положительно умно.

«Потоп» приятно дышит как раз умом. В нем заложена мысль об огромном явлении — жизненном конце. И Чехов — увы, единственный изо всей труппы, который вдумчиво отнесся к своей серьезнейшей сценической миссии. В сравнении с остальными соратниками он вообще — да простится мне неучтивость к гостям — титан.

Да, есть еще актеры, не перевелись умницы, хотя они и «импортны» к нам.

{105} 30. Бис. <И. И. Бачелис> «Потоп» — гастроли ансамбля Второго МХАТ⁸⁶ Пролетарская правда. Киев, 1926. № 95. 29 апр. С. 8

«Потоп» Бергера очень напоминает произведения драматургов-экспрессионистов. Во всяком случае, в пьесе почти все недостатки типичной экспрессионистской драмы: острый, но надуманный и напоминающий эксперимент сюжет; оголено-схематичное построение действия и ролей; смесь быта с психологизмом; подчеркнутое морализирование. Пьеса целиком рассчитана на актера, но актера она ставит перед труднейшей задачей: очертить в роли не теоретическую схему, но живой человеческий тип. При общей схематичности пьесы эта задача необычайно трудна. С ней справился один только Чехов.

Как ни странно, но несмотря на присутствие на сцене ансамбля лучших актеров МХАТ и несмотря на постановку Вахтангова, в спектакле не оказалось ни ансамбля, ни Вахтангова. Два года назад эту же постановку у нас воспроизвела б. Третья студия. Она копировала тех, кого мы видели сейчас. И копия оказалась лучше оригинала: там в Третьей студии, была какая-то вахтанговская приподнятость, «заразительная» ощутимость напряжения, искривленная энергия обреченности, четкий темп и простота, убивавшая схематичность и надуманность бергеровского эксперимента. Это-то и есть вахтанговская сторона, которая отсутствовала в спектаклях Второго МХАТ. Только Чехов играл, если не по-вахтанговски, то в плане вахтанговской постановки.

Одна чрезвычайно интересная особенность великолепного замысла постановщика все же проявилась в отчетных спектаклях: я говорю о странной «русификации», о приближении под каким-то необычайным углом бытовых американцев из пьесы к русскому укладу. Так, несмотря на присутствие экзотической фигуры негра, без труда можно было узнать под шотландскими и американскими псевдонимами: философствующего русского неудачника, спившегося и опустившегося; отпрыска «благородного, но бедного рода», пытающегося поправить свои дела женитьбой на капитале купеческой дочки; русского актера — Несчастливцева; горьковского безработного механика-«изобретателя»; русскую девушку, согретую сходством с Сонечкой Мармеладовой и, наконец, российского обанкротившегося биржевика-еврея. Вахтангов с непостижимой мягкостью сумел внести в свою работу аромат традиционных русских литературных типов, каким-то чудом проявить в американском баре представителей вчерашней русской общественности. Прибавьте к этому «потоп», напрашивающийся в аллегорию — и вся постановка примет на себя отчетливый отсвет современности. Опять-таки, один только Чехов донес этот аромат до зрительного зала, остальные только наметили план игры.

Таким образом, гастроли 2‑го МХАТ превратились в гастроли Чехова.

В Чехове поразительная, неистощимая способность делать человека всегда современным. Его Фрэзер не только не бергеровская схема, не только настоящий живой человек, но и человек, с которым — кажется — вы давно знакомы, с которым встречаетесь ежедневно. Во всяком случае, Фрэзера можно легко заподозрить в том, что его банкротство произошло отнюдь не на хлебной бирже; это банкротство не деловое, но человеческое. {106} Не станем гадать, кто он: неудачный нэпман или «человек воздуха», или кто-либо в этом роде — не в этом его современный признак; безусловно только, что этот человек из настоящего, человек, потерпевший крушение на настоящем.

Такой Фрэзер — прекрасное дополнение к галерее человеческих банкротов, обломков крушения быта, которую с совершенным мастерством и великолепным артистизмом создает Чехов.

31. Вл. Р<ой> Гастроли МХАТ Второго⁸⁷ Рабочая правда. Тифлис. 1926. № 101. 7 мая. С. 6

Эта пьеса, поставленная 10 лет тому назад Вахтанговым, дошла до нас поблекшей и потерявшей привлекательность первой свежести. Проще говоря, сила режиссерского вдохновения, которой была проникнута пьеса вначале, при Вахтангове, сейчас выдохлась. Обнаружились слабые места. Смена настроений, особенно выпуклых и резко очерченных в «Потопе», не имеет той яркой контрастности и театральной впечатляемости, которая была раньше.

Но зато театр нашел другое. Нашел Чехова. Нашел актера с громадным дарованием, с углубленным творчеством, не укладывающимся в рамки обычной театральной «ансамблевой» дисциплины. В «Потопе» Чехов играет разорившегося желчного банкира Фрэзера. Играет так, что вряд ли можно когда-нибудь забыть этот образ.

Он согревает его каким-то большим чувством человечности. Мелкими, но реальными возможностями нелепых болтающихся рук и ног, каких-то необыкновенных брюк и липнущих ко лбу жидких волос, он создает потрясающую фигуру. И удивительно! Фрэзер у Чехова симпатичен. Это потому, что Чехов деклассирует образ, показывая его с какой-то другой, мягкой, человеческой стороны. Идея пьесы не плоха. Она даже претендует на некоторую социальную значимость. Но самое главное, самое большое и интересное в ней — это Чехов.

32. А. <псевдоним не раскрыт> Гастроли МХАТ Второго «Потоп» — Фрэзер Бакинский рабочий. 1926. № 117. 21 мая. С. 5

Уже в восемь часов фойе театра — точно рой пчелиный и, — так непривычно для Баку⁸⁸, — ровно в полдевятого вздыбился занавес.

«Потоп» — это Фрэзер. О Чехове трудно говорить привычными терминами. «Актерское мастерство», «творческое углубление» — как бледны слова, как мало способны они дать {107} представление о той поистине потрясающей впечатляемости, которую оставляет образ Фрэзера. Знаю, непримиримые критики будут говорить о дефектах пьесы, о «пятнах» в ансамбле… Что значат они перед лицом незабываемого художественного наслаждения? Вчера не было ни бурных оваций, ни дешевых истерических восторгов, но тот, кто шел на спектакль, чтобы окропить себя новой радостью, — тот ее нашел.

Остальное предоставим… рецензентам.