II. Два Персона и монодрама

Вы помните у Бомарше? Calomniez, calomniez, il en restera toujours quelque chose!²⁷¹ Этой истины придерживался Иеран Персон во всех своих действиях. Все его планы, вся его губительная карьера строились на клевете. Клевета была тем фундаментом, на котором вырос прокуратор Персон.

Фигура Иерана в исполнении Сушкевича остается вполне нейтральной, маловыразительной и нехарактерной, несмотря на то центральное место, которое ей отведено в драме Стриндберга.

Впрочем, здесь вина, пожалуй, Стриндберга, а не Сушкевича.

Сознание внутренней правоты, даже некоторое благородство, даже подвижничество и безграничная преданность королю — отнюдь не свойственны тому Иерану Персону, которого знает история и о котором, в частности, рассказывает Беккер²⁷².

Подлинный Иеран не менее красочен, чем сам король, и, разумеется, более находчивый актер сможет использовать скучный текст Стриндберга с величайшим разнообразием. Иеран Сушкевича не вызывает никакого интереса, оставаясь все время в тени, только нелепые выходки в первом явлении и петушиный голос, которым он просит короля сделать его прокуратором — наводят зрителя на смутные предположения о таинственном прошлом Иерана.

В одной из пьес Стриндберга «Густав Ваза» Эрик так рекомендует Иерана:

— Мой секретарь и друг, очень образованный и ловкий человек, в общем, настоящая дрянь, что, впрочем, сквозит во всей его наружности и лживом взгляде²⁷³.

«Сей человек, — пишет Беккер, — был сыном одного священника… Полная комната невоспитанных детей было все, что оставил он по смерти своей жене и свету». Оставшись вдовой, мать Иерана, «по причине того, что зеркало представило образ ее совершенно сходный с образом ведьмы, принялась за ремесло ворожеи. Между детьми ее Георгий Петри (Иеран Персон) был разумнейший, но и злейший. Не следуя определенной цели, рано бросился он в волны большого света и плыл на оных под различными видами. Искусство ко всему приноравливаться и презирать величайшие затруднения споспешествовали ему в его злых склонностях. Нынче являлся он как проезжий дворянин, завтра приходил он в виде нищего. Он богат и убог, знатен и незначащ, жесток и кроток, расточителен и скуп, смотря по обстоятельствам и какая прилична была ему роль».

Пример матери, разбогатевшей от ремесла ворожеи, подал ему мысль воспользоваться легкомыслием людей. Остановясь в Стокгольме, он распустил слух, что делает чудеса и известной магическою силою продолжает человеческую жизнь за обыкновенную ее меру. Вид его был таинственный. Некоторым намекал он, что души умерших в его повиновении, что в его власти читать книгу будущего и т. д.

Подобными действиями Иерану удалось привлечь к себе всеобщее внимание. Все спешили к нему с деньгами, подарками и рекомендациями, и, наконец, слава о нем докатилась до наследного принца. При первом же знакомстве с Эриком Иеран оклеветал его придворных, а на следующий день {209} уже переезжал во дворец в качестве личного секретаря наследника.

«Разум и хитрость вознесли Георгия над обыкновенного толпою любимцев и поставили его в таком свете, который был вместе страшен и опасен для неприятелей». К самому Эрику «не имел он другой склонности», кроме той, которую внушало ему честолюбие. Никто более Эрика не подчинял себя рабству таинственных познаний; никто не искал столько утешения от сверхъестественной помощи против мучений недоверчивости, его преследовавших, и потому Георгий с неутомимым усердием пекся о пользе наследного принца и, дабы упрочить свое положение, стал окружать себя шпионами, выведывать тайны двора, распускать в народе полезные для себя слухи, «ссорить друзей; клеветать почтенных людей и вообще действовать блестящими качествами ума своего и сердца».

Иеран клеветал и чернил всех, кто становился на его пути, кто не подходил к нему с лестью. Жестокость его была чрезвычайна, даже по тому времени. Регинальд («Густав Ваза») называет Иерана «сатанистом», а сам Иеран признается Эрику, что плакал всего дважды в жизни, впервые — когда родился и еще раз как-то — от злости.

Иеран разогнал истинных друзей короля, оклеветал Стуров после того, как они отказались выдать за него свою дочь. Боясь, что королева английская Елизавета, любовью к которой было переполнено все существо Эрика, посылавшего ей «цидулку» за «цидулкой», став его женой, сделается полной владетельницей короля, Иеран всеми путями стремился разрушить возможность этого брака и был на вершине удовольствия, когда Елизавета, про которую говорили, что она «находила удовольствие в зрелищах, играх и тому подобных шалостях» большее, чем в законных браках¹, — прислала Эрику решительный отказ. Когда Иеран узнал о случившемся, «лицо его приняло такой вид, который у всех хищных зверей означает ярость; у него же во всякое время служил оный знаком радостного происшествия».

Качества Иерана — жестокость, хитрость и честолюбие.

Цель его — нажива и власть.

Его орудия — лесть, обман и клевета.

Он был типичнейшим и зловреднейшим шарлатаном и мистификатором своего времени. Наиболее очевидным виновником безумия Эрика был Иеран Персон. Недаром же юноша Эрик закричал ему:

— Если я еще не сошел с ума, то ты доведешь меня скоро до этого! («Густав Ваза»).

По сцене Иеран — преданнейший друг и верный советник короля, в действительности же Иеран был его злым гением.

Ошибочно также предполагать, что Иеран пользовался любовью народа. Беккер утверждает, что если некоторые представители аристократии и называли Иерана чудотворцем, то «низшим» классом почитался он бродягою и потому, по первому же требованию Герцога Иоанна, «сей ненавидимый всеми злодей, не заслужив ни от кого жалости» был выдан на расправу.

Иеран Сушкевича, погибающий вместе с Эриком и за Эрика¹ — рядом с тем образом, который рисует история, — конечно же, пустое место.

* * *

Кто-то, кажется — Станиславский, говорил, что играть короля должны его подданные²⁷⁴. Это значит: если актер стоит, выпрямившись во весь рост, то этим еще не передает {210} величия, хотя бы он и был в царском облачении. Если же окружающие его партнеры склоняются, — величие стоящего прямо делается зрительно очевидным. Отсюда понятно, почему всякий раз, как только играющий короля остается один на сцене, он сразу утрачивает свою царственность и воспринимается зрителем как простой смертный.

Такие моменты принято называть «интимными». В них якобы познается в короле душа человека, человек обнажается в короле. Однако чаще всего, подобное обнажение происходит помимо воли автора и лишь потому, что актер, играющий короля, лишается контрастирующих положений, теряет поддержку согбенных фигур. Как бы ни пытался актер, оставаясь в одиночестве, закидывать голову или вставать на пуанты, в нем неминуемо король перестает быть королем.

Ведь какой-нибудь Чебутыкин не нуждается в сольных положениях, ибо он равен со всеми, и потому его человеческое может быть обнаружено в любой момент его сценического бытия.

Однако если принцип контрастирующих положений был вполне узаконен культурными театрами в постановках «с королями», то пьесы другого содержания строились обычно в плане нейтрализующего и все растворяющего общего тона.

Постановкой «Эрика XIV» Студия впервые и, на мой взгляд, совершенно сознательно выдвинула фигуру контрастов не только в изображении короля, но и в целом ряде иных сценических моментов, как основной и распространенный постановочный принцип.

1‑я схема: Эрик — король. Поэтому он выпрямляется, а придворные склоняются.

2‑я схема: Эрик безумствует, Эрик нервничает. Поэтому голос Чехова рвется, поминутно прыгает с тона на тон, переходит от piano к fortissimo; движения Чехова стремительны, резки и неожиданны, вся фигура его динамична. Рре! рра! дзынь! та-та-та! о-ух… у-у… ля-а, йя-бе!!! — ??…!!! Напротив, придворные и, вообще, все, кто входит с ним в соприкосновение, — говорят монотонно, не повышая и не понижая голоса, в движениях единообразны и скупы, предельно статуарны. Л‑л‑л‑л‑л‑л‑л.

3‑я схема: перед отравлением Эрика его безумие спадает, Эрик переходит в созерцание. Поэтому он неподвижно застывает у трона, в то время как вокруг нарастает движение, придворные сходятся, встречаются, расходятся, все стремительнее чертят нервный узор тревоги, — по прямой, по изогнутой, под разными углами (наиболее убедительный момент постановки).

И так далее.

Постановка «Эрика» имеет ясно очерченный центр; в ней нет ни одного расплывчатого места, ни одного смешения планов. Здесь все сознательно и убежденно поставлено в зависимость от Чехова. В этом смысле странными путями постановка «Эрика» приблизила Студию к евреиновскому толкованию монодрамы²⁷⁵.

Поэтому нельзя инкриминировать студийцам отсутствие в их исполнении движения, некоторую скучность и однообразие игры.

Эрик и вокруг Эрика. Теза и антитеза. Полярности. Если бы Сушкевич вложил в Иерана его действительные качества и весь его шарлатанский пафос, то не было бы Эрика и, следовательно, не было бы центра, — или пьеса по праву называлась бы «Иеран Персон», а не «Эрик XIV».