38. Антоний Слонимский Театр «Габима» Wiadomości Literackie. Warszawa, 1926. № 11. 14 marzec. S. 3

Первый театр из советской страны, который появился в Варшаве, — это театр еврейский, и, тем не менее, это прекрасно позволяет сориентироваться в театральных методах современной России. Прекрасная и трогающая до глубины души пьеса Ан-ского в интерпретации коллектива «Габимы» на фоне наших сценических потуг представляет собой явление первоочередного значения. Тут нет экспериментов. Театральное переживание достигается тут не при помощи случайного, бросового литературного материала — как это не раз имело место в нашей «Редуте». Тут на живом теле поэзии театральное творчество сдает свой экзамен зрелости. Постановочная точность, так характерная для российского театра, функционирует безошибочно. Режиссер пробивается сквозь все трудности перевода поэтического видения в изобразительный план, ни на минуту не ища компромисса.

Музыкальность каждой фразы получает поддержку в ритме жеста и трогающей до глубины души каденции цветов и архитектуре сцены — так что мы тут можем наблюдать редкое явление абсолютной ансамблевости и гармоническое согласие всех элементов театра.

Незнание языка не позволяет нам оценить в полной мере отношение актера к слову — все, однако, что удается уловить, оставляет ощущение полного удовлетворения. Может быть, мы тут с трудом нашли бы ценности специфически еврейские: это российский театр в самом благородном значении этого слова — опирающийся на живописные достижения Западной Европы.

Пластический стиль зрелища балансирует между Гойей, Шагалом, Руссо и декорациями Пикассо. Бледный, жутковатый мистический туман оседает каплями в рубиновом флаконе сцены. Особенно танец нищих, оставляющий необычайно сильно впечатление, и свадебный ритуал принадлежат к самым прекрасным моментам, которые я когда-либо испытывал в театре.

{340} Наши театральные художники не имеют права пропустить ни одного представления этой играющей на иврите труппы. Грим актеров, создание масок почти что китайских, серьезное отношение к каждой живописной краске, изобретательное оперирование светом — все это основательный урок, неопровержимо доказывающий, что если театр рассматривать не как компанейскую игру в интриганство или приносящий доход балаган — то окажется, что он отнюдь еще не исчерпал своих эмоциональных возможностей.

Пер. с пол. Н. О. Якубовой

39. х. м. (h. m.) <псевдоним не раскрыт> Карл-театр — гастроли «Габимы»⁴²⁰ Neues Wiener Journal. 1926. 30. Mai

Московские актеры сыграли перед приглашенными гостями «Гадибук», драматическую легенду Ан-ского, переведенную на иврит большим поэтом Бяликом. Это было новое искусство, звучавшее на древнем языке. Возрождение к жизни этого языка — такое же чудо, как и погружение исполнителей в мифологические глубины легенды. Особенность этих актеров не столько в том, что они тяготеют к новым выразительным формам, к стилизации и синтезу, свойственным современному театру в России и Польше, сколько в том, как они чувствуют глубинную тайну души еврейского народа. Восток обрел в них своего медиума. Устремленность народа к вершинам духа, его неземной экстаз, его глубочайшая религиозность и его трагизм достигают здесь высшей выразительности.

Восхитительная игра актеров заставляет зрителей благоговейно внимать происходящему. «Гадибук» исполнен мистической жизни души. Древним Востоком веет от этой мрачно-торжественной легенды о душевной муке. До гастролей москвичей мы видели «Гадибука» в реалистическом исполнении актеров из Вильнюса; спектакль игрался на языке еврейской диаспоры. «Габима» переносит действие в сферу нереального, создавая на сцене фантастическую атмосферу мифа. Актеры являют собой некий единый страдальческий хор, возвышающийся до масштабов античного. То там, то здесь вырывается из этого общего хора жалующийся, исполненный страдания и пронзающий душу голос. А в какой-то иной момент все сливаются на сцене воедино в гротескном танце и песнопении. В тайном учении каббалы это высшее состояние души, которое как пламя пожирает бедного Ханана, называется «кавана»⁴²¹.

Грандиозный гротеск являет собой пляска нищих на свадьбе. Мы увидели здесь хоровод калек, уродливый и фантастический, как в средневековых народных гуляниях на полотнах Брейгеля и Иеронима Босха. И при этом — нарастающий драматизм танцевального ритма и экстатически звучащей музыки. Это был яркий образ варварского древнего Востока, кульминационная точка спектакля.

Спектакль рано скончавшегося гениального Вахтангова, ученика Станиславского, — спектакль монументального стиля и выразительной, полной смысла формы. При этом национальная подлинность, как и язык, остались целостными, нерушимыми; страдальческое дыхание этой подлинности не исчезло под прессингом объединяющего все ритма. {341} Изнуряющая драма заблудшей души мертвого юноши, нашедшей успокоение в возлюбленной, вырастает к финалу в целую симфонию: тягостная, хватающая за сердце мелодия… Актеры здесь — настоящие художники, страстные, воодушевленные святой миссией. Это больше, чем просто дисциплинированность. Все вместе они образуют некое целое, в котором, однако, не теряется отдельная индивидуальность. Особенно впечатляет многообразие масок-типов. За ними таятся весь ужас и все страдания еврейского народа, выраженные в спектакле в отдельных судьбах. Яркой индивидуальностью отмечены Фридланд, исполнитель роли Ханана, г‑жа Ровина, чья речь звучит так мелодично, Пруткин, играющий Посланника, Иткин. Многие другие исполнители также наделены собственным лицом, неповторимостью облика. Цадик у г‑на Цемаха был преисполнен безусловного достоинства, но ему не хватало той особой духовности, какой наделен этот образ в пьесе. В целом же это был вечер сильных и незабываемых впечатлений.

Пер. с нем. И. В. Холмогоровой

40. ф. а. (v. a.) <псевдоним не раскрыт> <Без названия> Neues Wiener Tageblatt. 1926. № 147. 30. Mai

Карл-театр. Московская «Габима», слава которой намного опередила начало венских гастролей, в первый день в Вене показала «Гадибука», прекрасную драматическую легенду, обработанную Ан-ским. Кто же она, эта знаменитая «Габима», чего она хочет и что она может? Ее ни в коем случае нельзя сравнивать с еврейскими труппами, даже с самыми лучшими и совершенными, потому что она — существенно другая. Прежде всего, хотя бы тем, что говорит не на жаргоне, а на чистом иврите, языке патриархов и пророков, святом языке Моисея и псалмов. Вокальная полнота звука доносила до нас шум древнего Иордана. Во всем своем великолепии и мощи он доходил до наших ушей, сначала не воспринимавших чужие напевы, но очень скоро привыкших к благозвучию хора голосов. Никогда до сих пор на венской сцене не говорили на иврите, даже во времена старинного школьного театра. Исключительность случая могла бы уже одним только этим показаться интересной. Благоговейно вспоминаешь, что на этом языке были произнесены Семь Слов Спасителя на кресте… Создатель и руководитель этого художественного начинания, необычного и во многих других отношениях, зовется Наум Цемах. Упорно преодолевая серьезные препятствия (как внешнего, так и внутреннего свойства), он вызвал этот театр к жизни, не дал ему прекратить свое существование, сделал все для его утверждения. Покровителем «Габимы» был Станиславский. Его искусство, его художественная воля освещали ей дорогу. Сегодня «Габима» упрямо, с последовательной стойкостью и совершенным мастерством заявляет себя как экспрессионистский театр, далекий от натуралистического правдоподобия, как стилизаторский орнаментальный театр с потусторонними масками, дисгармоничной пластикой, умением дать эмоциям особую пластическую форму. Сначала ты не принимаешь все это и склоняешься к тому, чтобы посмеяться над причудами {342} и выдумками театра. Но это опрометчиво; перед нами — стремление к творческому созиданию, новые художественные принципы, к которым стоит отнестись серьезно хотя бы потому, что странными окольными путями театр идет к высокой цели. Бурная драма хасидского экзорцизма, изгнания раввином демона, уже игралась в Вене. Перед нами раскрывается чужой далекий мир. Люди целиком отдаются своей вере и своим предрассудкам. Они полностью оторваны от земного, их речь растворяется, плывет в колоритной напевности, трелях и щебетании. Блистательная сцена танцующих на свадьбе нищих, почти не похожих на людей, заставляет содрогнуться от ужаса. Это — Брейгель Адский, Калло, и даже Гойя. Из актеров самой высокой похвалы достойны Варшавер, Пруткин, Иткин, Цемах, Бен-Ари и Ровина. Впечатление оказалось очень глубоким, восторг зрителей выразился в бурных аплодисментах.

Пер. с нем. И. В. Холмогоровой