61. Хайнц Штро «Гадибук» Ан-ского на иврите Berliner Börsen-Zeitung. 1926. № 459. 2. Okt. S. 3

После еврейского и немецкого спектаклей, которые были достаточно хороши, но в то же время кое в чем и разочаровали, в Берлин приехали артисты Московского художественного театра «Габима». Молодые русские евреи играют на том святом языке, что принадлежит всем временам; на языке, изъяснение на котором в обыденной жизни, вне обряда, представить себе невозможно. Скажем сразу: вечер стал событием, игра актеров — богослужением, и зрители, забыв повседневность, оказались участниками некоего торжества. Приковывали к себе не заманчивость чужого, не любопытство и не исключительность театрального зрелища. Вдохновленные и захваченные своей миссией актеры в экстазе творчества превратились в жрецов. И зрительный зал целиком погрузился в разворачивающееся действо.

Мы, для кого едва ли возможно читать Библию на иврите, мы, не понимавшие в спектакле ни слова, прекрасно понимали эту чудную, сказочную и в то же время абсолютно земную драматическую легенду о дибуке. Наши глаза наслаждались живописностью зрелища; наш слух радовался мелодиям, бурным и жалобным, исполненным тоски; наше сердце ликовало, воспринимая эту первоначальную мелодию бытия, ее наивность и набожность, ее надежду и боль, великую интенсивность жизни.

Габимовцы, призванные на сцену неким внутренним голосом, по-восточному восторженные и жизнелюбивые люди, транспонируют каждое движение души в телесную выразительность. Их светящиеся лица кажутся библейскими, их речи, великолепно поддержанные музыкой, звучат в унисон друг другу, а музыкальность диалога переходит в напевы. Сценография, сияющая, светлая, воздушная, живет, придавая цельность всему зрелищу. Изысканным дополнением к общему впечатлению становится работа со светом. Самая маленькая роль здесь исполнена мастером. Никто не выделяется, все подчинено единому целому. Евреи демонстрируют образец художественной дисциплинированности. Их строгая сдержанность нигде не позволяет театральности стать избыточной, а при этом сцена заклинания духа потрясает, превращая пресыщенную столичную аудиторию в собрание верующих.

Ни с чем не сравнимое впечатление требует упоминания имени того, кто отдал этому спектаклю два года напряженной, но и наверняка счастливой работы: Евгений Вахтангов. Скончавшийся вскоре после премьеры, он этим спектаклем «Габимы» (и вправду имеющей право называться церковной кафедрой), воздвиг себе памятник.

Долго не смолкавшие аплодисменты были благодарностью за незабываемый вечер.

Пер. с нем. И. В. Холмогоровой

{371} 62. Франц Леппман Московская «Габима». Гастроли еврейского театра в Театре на Ноллендорфплатц Berliner Zeitung am Mittag. 1926. № 268. 2. Okt. S. 5

Гастроли Московского еврейского театра «Габима», причисляющего к своим основателям и Станиславского, начались спектаклем «Гадибук». Пьеса Ан-ского уже знакома Берлину по спектаклям и еврейского, и немецкого театра. Это драматическая легенда о невесте, в которую вселился демон — дух ее умершего тайного возлюбленного. Трудно представить себе спектакль более значительный, чем показанный вчера, сумевший увидеть в древней сакральной истории такую наполненность и такое своеобразие. Этот совершенно исключительный вечер можно со спокойным сердцем назвать событием. Исключительна была безграничная, поистине доходящая до экстаза пылающая преданность актеров своему делу. Здесь не было главных и второстепенных ролей, не было и «героев»… Или, быть может, был один: Бог из Ветхого завета.

Сакральность происходящего создавала фантастическую атмосферу, и вы начинали верить в веру, которая может сдвигать горы. От сверхнатуралистических подробностей обыденной жизни в спектакле отказались, но гротеск здесь нигде не превращается в шутовство. Речь, целиком опирающаяся на голос, подхваченная музыкой, не раз самым естественным образом превращала разговорную драму в оперу. Из синагогальных псалмов вырастала мелодия, из диалогов — литургические песнопения. Люди на сцене вдруг начинали петь, или так же вдруг — танцевать, и ни один зритель не удивлялся этому, потому что каждый чувствовал, что эти одаренные и пластически очень выразительные люди азиатской крови только так, в пении и танце, могут выплеснуть свои эмоции и устремления. Спектакль прекрасно выстроен: через отдельные сцены к кульминации. От ночи в молельном доме с ее взлетами и падениями, счастьем и несчастьем; от смешных, банальных, трагических и лирических событий; от пестрой, мастерски сделанной, радостной и одновременно зловещей свадьбы — к поистине мощной сцене экзорцизма в доме хасидского раввина-волшебника. Здесь был воздух легенды, здесь было пространство патриархов; рискнем сказать: здесь был сам Всевышний. И случилось невероятное: вы начинали верить в изгнание духов без всякого, даже едва заметного, сомнения.

Невозможно отметить все детали, все богатство мелочей, привнесенных в спектакль режиссером, покойным Вахтанговым (который, между прочим, не был евреем) и всеми актерами. Но так же невозможно не поблагодарить отдельно и поименно, по крайней мере, хотя бы некоторых из крепко слаженного ансамбля: Ровину игравшую Лею, г‑на Цемаха за его Азриэля, г‑на Пруткина за его Прохожего, г‑на Иткина (купец), г‑жу Юделевич (служанка), г‑на Фридланда за его Ханана, г‑жу Гробер (рыдающая женщина), г‑на Цемаха за его жениха…

Но не будем переписывать все имена из программки. Это было по-европейски. Это были все. Это было цельно.

Пер. с нем. И. В. Холмогоровой

{372} 63. О. Г<росберг> «Габима» Гастроли в Театре на Ноллендорфплатц Deutsche Allgemeine Zeitung. Berlin, 1926. № 462. 3. Okt. S. 2

Не о пьесе пойдет здесь речь, а о труппе, которая ее играет. «Гадибук», драматическая легенда Ан-ского, как пьеса в целом не так уж хороша. Действие само по себе выстроено слабо, витиеватый орнамент древних ритуалов, искусно и причудливо вплетенный в спектакль, на какое-то время берет зрителя в плен, но вскоре становится утомительным.

То, что Московский Художественный театр «Габима» сумел сделать с этим простеньким сюжетом, — поистине высшее достижение искусства, ставшее возможным лишь благодаря беспримерной преданности каждого участника в отдельности единой художественной идее. Нам уже известно, что такое ансамбль в театре Станиславского, берлинские гастроли которого остаются среди сильнейших театральных впечатлений. Театр, где на каждого исполнителя возложена обязанность самоограничения, отказа от собственного «я», ощущения себя лишь как части целого. В «Габиме» такая дисциплинированность доведена до фанатизма, превращена в категорию эстетическую.

Почти нет декораций: лишь несколько штрихов, несколько площадок, расположенных одна над другой, и пара висящих над сценой транспарантов с письменами на иврите. Отдельное больше не существует, оно растворилось в целом. Оно — движение, жест, штрих, дополненный другим штрихом, оно — интонация, дающая жизнь другой интонации, раскрывающая ее наполненность и силу. Не больше. Но и не меньше. Одно-единственное фальшивое движение — и мрачная страдальческая гармония движений, танца и речи будет нарушена.

Об этом спектакле легче всего говорить в терминах музыкальных. Не только каждое движение, но и звучание каждого слова на иврите, языке, исполненном музыкальности, построено по принципу контрапункта. Здесь становится очевидным, что такое искусство содержит в себе и некоторую опасность — опасность интеллектуального фанатизма, сводящего смысл к знаку. И тогда найденный образ, достигнув вершин артистичности, застывает, скованный (при всем кажущемся накале чувств) холодом математически выверенной абстракции. Сцена-шедевр — танец нищих — отчетливо обозначила и великие возможности этого искусства, и его границы. Фигуры на сцене с их устрашающим гримом уже не были больше людьми, на чьих лицах можно прочесть скрытое человеческое страдание. Это были тени, привидения, лемуры.

Называть отдельных исполнителей было бы в этом случае неверно. Их мастерство полностью подчинено идее художественной целостности спектакля. Они верны Вахтангову, своему покойному режиссеру.

С каждым актом аплодисменты звучали все громче, и к концу представления зал просто взорвался рукоплесканиями.

Пер. с нем. И. В. Холмогоровой