43. Пауль Виглер «Турандот» у русских Гастроли в Лессина-театре Berliner Zeitung. 1923. № 210. 4. Aug.

Русская труппа, играющая в Лессинг-театре, называет себя Третья студия. Мы уже принимали здесь другие студии⁶⁵⁵, эти филиалы Московского Художественного театра. Третья студия стала называться так после смерти Вахтангова⁶⁵⁶, режиссера, который для нее был, вероятно, тем же, чем Таиров для своего театра: духовным вождем и брызжущим фантазией творцом-экспериментатором. Ничто в таировских работах не вызывало большего восторга, чем романтическая фантасмагория «Принцессы Брамбиллы»⁶⁵⁷. И Вахтангов тоже привнес в «Турандот», которую он оставил после себя, {516} романтическую иронию, дав новую жизнь пестрому миру комедии дель арте. В своей веселой грации эта «Турандот» пленительна. На первый взгляд в архитектуре сценического пространства есть что-то таировское: наклонная площадка, белая арка, ступеньки и ширмы. Потолок, как в спортзале — со свисающими с него канатами, цветными кольцами и другими приспособлениями. Растянутые цветные полотнища становятся улицей Пекина. Сияющий круг: солнце. Потом оно меняется местами с весело выплывающим в свете софитов месяцем. В центре — колонна с причудливыми завитками как единственная неподвижная деталь этого пространства, где все непрерывно видоизменяется на глазах у зрителей. Служанки и один слуга, пританцовывая, ставят и убирают переносные детали оформления. Это тот же прием, что в начале спектакля, когда после парада всех его участников актеры и актрисы при освещенном зале начинают на глазах у зрителей, среди ритмично колеблющихся шелковых флагов, облачаться в костюмы своих персонажей. Или когда в интермедии-пантомиме пять служанок и пританцовывающий слуга «рассказывают» содержание «Турандот» — театр в театре, удивительно захватывающий. Или когда дзанни итальянской импровизационной комедии исполняют свои лацци: Бригелла теряет голос и Труффальдино, как врач, собирающийся выдрать зуб, засовывает палку ему в глотку; Тарталья с носом-хоботом, как у бабочки, долго-долго заикается, прежде чем произнести свои очередные чудовищные глупости.

Спектакль сложной и тонкой структуры одновременно являет нам наивный театр, в котором происходящее сопровождается резкой музыкой (гребенки вместо скрипок) ярмарочного представления.

Это представление пародийно; мужчины в нем появляются во фраках, и все они, даже Калаф, похожий в своем тюрбане и желтом плаще на какого-нибудь принца из «Тысячи и одной ночи», в отдельные мгновения смотрятся как современные светские люди рядом с женщинами в костюмах вполне сказочных. Оно пародийно, поскольку высмеивает устаревшую декламационную манеру исполнения на театре. Пародиен и этот старец Тимур, являющий собой удачнейший типаж классического трагического отца, с его полотенцем вместо седой бороды, которым он утирает слезы. А потом снова всерьез торжествует искусство, и звучат сказочно-упоительные голоса, как, например, в ночной сцене в женских покоях, решенных в розово-красных тонах. Самая изысканная индивидуальность в труппе — нежная Мансурова, Турандот. Ее талант заслуживает европейской славы. Вечер закончился немой сценой с участием всех исполнителей и тем восторженным гимном сердцу, который обычно способна оценить только русская театральная публика.

Пер. с нем. И. В. Холмогоровой