Логос жеста

Не только «слово», но и логос этого языка остался живым. Логос больше чем слово. Когда Фауст переводит Библию, он мучается в поисках многозначного понятия. Логос означает слово, смысл, дух, мысль, сила, поступок. В древнееврейском логосе «Габима» живет бессмертной жизнью. Эта жизнь не может таиться только в звучании речи. Весь люд человеческий должен оставаться подчиненным духу и крови логики того самого звучащего логоса. Гнет гетто превратился в силу традиции. Древние ритуалы и обычаи, вечно повторяющиеся наставления заповедей и просвещения сохраняют определенную форму мышления и пластического выражения мысли.

Как язык, так и жесты евреев «Габимы» — духовная экспрессия. Жесты необузданны, как ни у одного другого из европейских народов. Туловище согнуто, будто там горб, или отброшено назад в оппозиции к вытянутому вперед животу. Руки вращаются ладонями вперед. Голова качается в ритме походки, ноги трясутся. Их ритуальные жесты в синагоге — только высшая градация повседневного пластического языка. Или же ритуал был так силен, что повседневный образ действия насквозь стилизовался? Даже если они только танцуют или поют, то стиль движений становится в высшей степени причудливым. Это больше не евреи из Московии. Это Восток.

{402} Стиль «Габимы» — не только театральный стиль, но и стиль народа. Потрясающая сплоченность на сцене не только режиссура и художественный продукт, она произрастает из расы и ритуала. Из крови возник логос.

Культурная общность

Чем больше не обладает наше европейское сценическое искусство, так это мировоззренческой основой, религией и законом для всех. Эти же древние евреи свободно переносятся из своей культуры в искусство. Мы, бедные европейцы, пытаемся из культурного отчаяния идти обратным путем: сделать из искусства культуру и религию. И вот, в наказание за это кощунство нас поедает левиафан — Америка. Великие художники «Габимы» выглядят не как наши обыкновенные выдающиеся деятели. Они вряд ли позволят себе шить костюм не у первого встречного портного, их честолюбие не сосредотачивается на покупке автомобиля новейшей марки. Невозможно допустить, чтобы они каждый вечер пили шампанское; еще меньше, полагаем мы, дефицит этого элегантного образа жизни отягощает их сердце. Искусство для них не просто «профессия», с помощью которой они добывают деньги. Жизнь течет не где-то рядом. Профессия — не исключительно гнусная предпосылка экзистенциального благополучия. Их профессия — их призвание. Они — художники. Они не джентльмены в их художественной профессии. Их жизнь свята. В этом разгадка их мощной суггестии. Они не играют в театр. Они живут театром. Театр — это их мир. Какому театру можем верить мы, европейцы?

Что за театр! Они имеют то, чего у нас тут нет — духовную программу! Они могли бы сыграть по-древнееврейски даже «Веселую вдову». Это тоже дает выручку. Но они берут только пьесы, в которые они верят. Мы, неверующие, восхищаемся Шиллером, Бронненом⁴⁹⁸, «Фаустом» Гете, Тагором, Йеснером⁴⁹⁹, Клейстом, Пискатором⁵⁰⁰, Барлахом⁵⁰¹, Штернхеймом⁵⁰², Вагнером, Пиранделло, Таировым и — «Габимой». Мы каждый вечер повторяем: «Какая пьеса, ах, какая же пьеса!» Смысл, который мы вкладывает в понятие пьесы, «Габиме» неведом. Они играют «Гадибука», «Голема», «Вечного жида»⁵⁰³. Они изображают не приятную видимость искусства, а собственное бытие, спасенное в искусстве. Евреи «Габимы» присягают на верность не «поэту», а, устами своих в общем-то посредственных драматургов, — смыслу своей жизни. Они, несомненно, не верят в истории и сюжеты о демоне — дибуке или Големе из Лема. Но они признают себя причастными к символам страдающей души, к трагизму землетворящей креатуры, к вине в непризнании мессии, к наказанию за неугомонность Агасфера. Тот, кто видел спектакли «Габимы», чувствует богослужение искусства. Несмотря на красоту грима и сцены, это не был культ красоты. Здесь красота служила символу веры и смыслу жизни.