Глава 11

жизнь, а на смерть противоборствовали силы добра и зла, силы пре­красного и безобразного. Все это, видимо, начиналось еще на досознательном, чисто интуитивном уровне, но чувственная интуиция часто в то время предугадывала, предчувствовала то, что гораздо позже было представлено как научная истина или в народном пред­ставлении — как правда. Поэтому уже тогда осуществлялась и чувст­венная, а может быть, и умственная синестезия нравственного и эстетического, что гораздо позже слилось, или оформилось, в диа­лектическое единство добра и красоты, а с возникновением научного познания к ним прибавилась истина, превратив эту триаду в основу идеальных представлений о мире, о жизни и человеке, то есть в эсте­тический и художественный идеал человечества.

Само собой понятно, что безобразное — это вся совокупность в мире сил, противостоящих доброму и прекрасному, а затем ложь, обман, неистинность выступила "с открытым забралом" против ис­тины, особенно колдовской; это магический, ритуальный, религи­озный обман, выступающий под постоянно меняющимися разнооб­разными обличиями и идеологическими прикрытиями.

В мифологии абсолютно всех этносов мира безобразное, ужасное, мерзкое, страшное, отвратительное почти всегда пыталось рядиться в "одежды" доброго, сострадательного, мягкого и нередко сентимен­тального, дабы привлечь к себе внимание, прежде всего, темных, не развитых, не умеющих по-человечески чувствовать и мыслить лю­дей, забитых ужасами и тяготами жизни, особенно страхом перед смертью. Ведь образы Медузы Горгоны, Циклопа, быка Минотавра, дьявола, черта, Бабы Яги, Кащея Бессмертного, леших, кикимор, всякого рода анчюток и прочей нечисти проявлялись в чувствах, сознании и оценивающей деятельности народов как антиэстетиче­ские явления, в основном, конечно, идеального, духовного порядка. Все это были сначала явления природного происхождения. Но позже перед людьми предстали ужасные, отвратительные, зловредные и смертельно опасные для жизни действия и явления самого человека, поэтому дьявол, черт, Мефистофель стали представляться в искусстве

230

АНАЛИЗ ОСНОВНЫХ ЭСТЕТИЧЕСКИХ КАТЕГОРИЙ

в образе человеческом, отличающимися только злым, ужасным и страшным выражением лица, грубым голосом и ужасными поступ­ками и движениями. Даже пластика, ритмика, жестикуляция, мими­ка, голосовые интонации с раннего периода становления и развития искусства и художественной деятельности выражались художниками в таком виде, чтобы представить ощутимо и зримо безобразные и ужасные силы природы. Голландским художникам Иерониму Босху и Питеру Брейгелю старшему ничего не нужно было придумывать для своих эстетически совершенных, но страшных и образных, но безобразных творений. Немецкий философ Г.Э. Лессинг в свое вре­мя не согласился с Аристотелем в том, что изображение и описание в искусстве безобразного используется художниками для того, чтобы "снять" чувство отвращения к изображению безобразного и усилить чувство восхищения от красоты формы изображения безобразного. Но он полагал, что изображение безобразного по контрасту усиливает впечатление от изображения прекрасного. Но истину, видимо, сле­дует искать в объединении позиции Аристотеля и позиции Лессинга. Ведь названные художники брали ужасные образы из представлений народа и придавали им живописно-пластическую форму, отчего они и являются эстетически совершенными произведениями. И Н.В. Гоголю тоже не надо было придумывать Плюшкина, Собакевича, Чичикова, Ноздрева, Коробочку и чертей в "Вечерах на хуторе близ Диканьки", особенно в рассказе "Вий"; он просто брал их из народных преда­ний, поверий и баек, на которые горазды многие народы. Современ­ный итальянский философ-писатель Умберто Эко просто погрузил своего умудренного религиозным опытом героя и его молодого по­слушника в атмосферу всего нескольких дней жизни католического монастыря и раскрыл перед ними такую грандиозную картину без­образных деяний верующих людей, в том числе исполняющих высо­кие церковные обязанности, что у читателя волосы встают дыбом от ужаса и страха.

231