Манипулятивный аспект политического текста

kph@kgsu.ru

под политикой понимают «причинно обусловленную, ситуативную, изменчивую по форме и ориентации деятельность на службе практической организации общества, создающую его структуры, институты, законы и правила» [1, 41]. Этот социальный институт, таким образом, упорядочивает деятельность своих представителей, придавая им особый статус и отводя набор ролей, а также предписывая им нормы, или стандарты поведения, определяющие их возможные и обязательные поступки. Подобная реализация воли политических субъектов – индивидов, групп, классов, партий или массовых движений, государств, направляющая действия других, составляет сущностное свойство власти. Координация совместной деятельности индивидов осуществляется на основе инструкций, приказов или уставов, т.е. текстов, или «социокультурных констант, предназначенных для организации, трансляции и хранения социально значимого содержания» [2, 6].

В психологии скрытое управление человеком против его воли, приносящее инициатору односторонние преимущества, определяется манипуляцией, в результате которой адресат превращается в вещь [3, 4]. Следовательно, основу политической коммуникации составляет субъект-объектная связь, представляющая ценностное и поведенческое принуждение по отношению к человеку. Ориентируясь на формирование образа подчиняемого человека, политические тексты осуществляют социальное маркирование, разъясняя своим адресатам смысл тех или иных событий общественной жизни на примерах, прошлого, настоящего или будущего времени. Если смысловая структура текста обращается к временной плоскости прошлого, он не обладает информационной ценностью; преобладание элементов настоящего времени свидетельствует о том, что это текст-однодневка; текст с ориентацией на временной отрезок будущего не воспринимается коммуникантом адекватно вследствие его перегруженности неактуальной информацией [2, 86-87]. Лишь гармонично сочетая темпоральные элементы и апеллируя в основном к оценочным и рациональным качествам человека, политический текст позволяет своему коммуниканту перейти от процесса осмысления решения к собственно воспроизведению намеченного плана. Примером может служить следующий политический лозунг: «Работают бесплатно только рабы (обращение к прошлому). Мы не рабы! Не хотим быть бесправными в правовом государстве (интерпретация настоящего)! Так победим (ориентация на лучшее будущее)!» [4, 118].

С целью скрытого управления адресатом можно выделить следующие способы подачи информации – утаивание, избирательная подача, искажение. «Язык власти, – утверждает Р.Барт, – всегда оснащен структурами опосредования, перевода, преобразования, переворачивания с ног на голову» [5, 529]. Каждый из этих способов находит отражение в политических обращениях и выражается определенными языковыми средствами.

Так, утаивание, сокрытие некоторых тем, вытеснение неблагоприятных фактов приводит к созданию лексических и грамматических замен. В результате этого на морфологическом уровне отмечается богатое словотворчество («демаркация»), аббревиатуры («ВВП»); на синтаксическом – усложненные конструкции, направленные на десемантизацию высказывания («некоторое снижение темпов роста развития в отдельных районах») [4, 192]. При этом для эвфемизации могут привлекаться как обычные, существующие в распоряжении политического говорящего субъекта слова, так и специально создаваемые неологизмы («приватизация», «ваучер»), часто не имеющие фиксированного значения и предлагающие простор для манипулирования поведением объектов речи. Наделенные авторскими коннотациями («особое обращение» вместо «геноцид»), эвфемизмы ведут к неверному восприятию адресатом действительности.

Использование личных местоимений в политическом высказывании также указывает на взаимосвязь между интенциями коммуникатора и поведением коммуниканта. Так, очень частое или, наоборот, редкое употребление местоимения «я» означает сконцентрированность субъекта речи на самом себе или высокую степень отчужденности, стремление избежать доверительных отношений. Умеренное использование этого местоимения в речетворческом произведении свидетельствует о способности его автора к автономии при умении работать в коллективе. Употребление в тексте подлежащего «мы» носит двойственный характер, поскольку включает в себя как самого говорящего, так и других субъектов. Иногда оно заменяет соответствующее местоимение единственного числа, а при использовании в безличном, обобщающем, смысле указывает на стремление отправителя сообщения к дистанцированию. Известно, что президент Д.Эйзенхауэр отличался частым употреблением местоимения «я» и редким употреблением местоимения «мы», что подтверждает его стремление к единоличному принятию решений, без учета мнения коллег [6, 149].

Кроме средств персонификации субъектов действия, в политических текстах делается акцент на прилагательных, наречиях и глаголах, поскольку они хорошо воспринимаются на слух и легко запоминаются. При этом из всех возможных синонимов одного и того же слова, как правило, выбирается наиболее образный и оживляющий описание, например: «Он был вне себя от ярости» вместо «он разозлился» [7, 24].

Максимальный манипулятивный эффект достигается при использовании повелительных предложений, особенно в политических лозунгах, заключающих в себе прагматическую установку всего политического высказывания. Именно они содержат имплицитный или эксплицитный призыв к совершению действия: «Мир хижинам, война дворцам!», «Сделай правильный выбор!» [4, 163, 264].

В заключение можно сделать вывод о том, что в любом политическом тексте, реализующем волю субъектов политики как сферы управления общественной жизнью, присутствует манипулятивный аспект. «Отталкиваясь от конкретного понятия, – полагает Барт – … он обращается непосредственно ко мне, стремится добраться до меня, я испытываю на себе силу его интенции, он навязывает мне свою агрессивную двусмысленность» [8, 90]. В силу этого, тексты политической коммуникации формируют образ подчиняемого человека.

Литература:

1. Власть: Очерки современной политической философии Запада. – М., 1989.

2. Храпова В.А. Текст как социокультурный код общества. – Волгоград, 2006.

3. Шейнов В.П. Скрытое управление человеком (Психология манипулирования). – Мн., 2003.

4. Шейгал Е.И. Семиотика политического дискурса. – М., 2004.

5. Барт Р. Разделение языков // Р.Барт. Избранные работы: Семиотика. Поэтика. – М., 1989.

6. Ушакин С.А. Речь как политическое действие // Полис. – 1995. – №5.

7. Калинина М. Разум и чувства. Несколько способов вызвать эмоции зрительного зала // PR в России. – 2006. - № 2.

8. Барт Р. Миф сегодня // Р.Барт. Избранные работы: Семиотика. Поэтика. – М., 1989.

Д.В.Рогов, г. Армавир