Р.Ю.Царев, г.Курган об аксиологических основаниях великих французской и октябрьской революций

kph@kgsu.ru

Начать следует с того, что обе революции содержат в названии эпитет «Великая». Этот факт, на первый взгляд, незначителен, но на самом деле весьма примечателен, поскольку других по-настоящему «Великих» революций история не знает. Революцию XVI в. в Нидерландах, Английскую революцию XVII в., Американскую революцию XVIII в. не называют «Великими», хотя их историческое значение очень значительно. Нидерландская и Английская революции были классически буржуазными, установившими власть буржуазии, Американская революция привела к независимости североамериканских штатов от Великобритании. В каждом случае в движение пришли большие массы людей, произошло радикальное изменение общественных отношений и всего социального порядка. В особенности это справедливо по отношению к революциям в Нидерландах и Англии, которые способствовали утверждению капитализма и в этих странах, и в Западной Европе в целом.

Однако и Великая французская революция конца XVIII столетия покончила с феодальным строем во Франции, расчистила путь для капиталистического развития этой страны. Гражданский Кодекс Наполеона 1804 года окончательно подвел черту под эпохой феодализма во Франции, поскольку имел ярко выраженный буржуазный характер. Этот свод законов юридически закрепил все антифеодальные завоевания Великой французской революции. После нее возврат к феодализму во Франции был уже невозможен, хотя затем и произошла реставрация монархии. Тем самым эта революция тоже была буржуазной, однако она носит эпитет «Великая», а революции в Нидерландах и Англии – нет. Возникает вопрос, как же объяснить это обстоятельство.

Ответ на этот вопрос, заключается в том, что Великая французская и Великая октябрьская революции основывались на ценностях и идеалах, которые оказали если и не решающее, то очень большое воздействие на ход и результаты этих революций, обусловили их особый характер и значение.

Прежде всего, Великую французскую и Великую октябрьскую революции предваряла усиливающаяся дискредитация Церкви как духовной инстанции, имеющей власть над душами людей. Идеологи обеих революций видели в Церкви врага, оплот реакции и духовного застоя, почему она и подверглась уничтожающей критике. В созвучии с идеями атеистического направления во французском Просвещении Ф.Вольтер провозгласил в отношении Церкви задачу: «раздавить гадину», а воинствующий атеизм большевиков общеизвестен.

Помимо этого, во Франции и России имел место церковный раскол, нанесший сильный удар по официальной Церкви. Во Франции раскол произошел на общеевропейской волне Реформации и привел к религиозным войнам во второй половине XVI в. между католиками и французскими протестантами-гугенотами, а в России – в 1660-е гг., и привел к возникновению старообрядчества, преследуемого государством. В эпоху правления Петра I тесное сотрудничество русской православной церкви и государства (вплоть до раскрытия тайны исповеди) сильно подрывало ее авторитет в народе.

Следующим звеном в процессе развертывания этих революций стало устранение Помазанника Божьего – монарха, которого ослабленная Церковь не смогла защитить. Во Франции король был свергнут 10 августа 1792 г., в России Николая II заставили отречься от престола 15 марта 1917 г. Затем в обоих случаях монархи были казнены, что, видимо, должно было символизировать окончательный уход старого общественного порядка.

И во Франции, и в России в ходе революции к власти сначала пришла либеральная буржуазия, правые политические силы: во Франции – жирондисты, в России – Временное правительство после Февральской революции. На этой стадии обе революции мало чем отличались от буржуазных революций в Нидерландах и Англии, но революции во Франции и России получили продолжение. К власти пришли левые радикалы, сказавшие решительное «нет» религии и всему старому порядку. Во Франции это были якобинцы, введшие систему летоисчисления не от Рождества Христова, а ото дня провозглашения Республики, а в России – большевики, начавшие полный демонтаж старого общества. Большевиков и якобинцев роднило и признание необходимости революционной диктатуры: в обеих странах после казни монарха левые радикалы развязали массовый террор против аристократии и либералов, вылившийся в гражданскую войну: во Франции – между якобинцами и роялистами, в России – между «красными» и «белыми».

Цели революций в Нидерландах и Англии были весьма конкретными, земными, вещественными, в их результате произошла передача власти буржуазии, сопровождавшаяся перераспределением собственности. Когда цели были достигнуты, революции завершились. Революционность буржуазии имеет конкретные границы, очерченные ее экономическими интересами. Когда этим интересам ничто не угрожает, буржуазия и не помышляет о революции. Если бы жирондистам во Франции и Временному правительству в России удалось сохранить власть, то революции в этих странах мало чем отличались бы от революций в Нидерландах и Англии. Более того, в Англии и Франции ход революции и ее результаты были во многом сходны: в обеих странах произошла казнь короля, вспыхнула гражданская война (в Англии – между роялистами и сторонниками Парламента), произошла узурпация власти на завершающем этапе революции (в Англии – Кромвелем, во Франции – Наполеоном), а затем и реставрация монархии, не приведшая к реставрации феодальных институтов.

Однако во Франции и России революции имели «левое» продолжение, опиравшееся на ценности и идеалы, обусловившие величие этих революций, тогда как в Нидерландах и Англии такого продолжения революции не имели. Якобинцы и большевики попытались достичь не зримых материальных благ, а нового духовного измерения социального бытия людей. Их мало интересовал классический набор буржуазных ценностей – индивидуализм, рационализм, утилитаризм, – их интересовало нечто неизмеримо более высокое – братство всех людей, равенство и свобода как высшие ценности. Поэтому лозунгом якобинцев и стал призыв к свободе, равенству и братству, а большевиков – «пролетарии всех стран, соединяйтесь!». На первый взгляд, этот лозунг означает лишь призыв к совместной борьбе трудящихся разных стран против социальной несправедливости, присущей капиталистическому обществу. Однако можно обнаружить и более глубокий смысл: несмотря на различие в звучании с лозунгом якобинцев, смысл этих идей близок и состоит в стремлении к всеобщему, свободному братству, равенству и справедливости для всех людей, как в прагматической, так и в надпрагматической сферах общественной жизни.

По сути дела, идеологи и вдохновители обеих революций взяли на вооружение христианские идеи, но в секуляризованной форме. Люди верили в революционные идеалы наподобие того, как христиане верят в Бога. Специфика этих революций заключалась в том, что революционеры выдвигали на первый план не групповые, а общечеловеческие ценности, которые, к тому же, были сакрализованы в качестве ценностных абсолютов. В ходе обеих революций классовая борьба за прагматические интересы была превращена в борьбу людей с Богом, «небо» оказалось низвергнуто на «землю». Якобинцы и большевики обращались не к разуму людей, а к вере и надежде, и поэтому участники обеих революций превратились в своеобразных «верующих атеистов».

Возможно, непримиримое богоборчество якобинцев и большевиков вытекало не из противодействия самому христианскому идеалу как таковому, а из стремления привести к нему людей без помощи Бога. «Разбожествление» мира должно было высвободить, по мнению революционеров, таящуюся в народных массах огромную творческую энергию и способствовать построению людьми рая на земле вместо пассивного ожидания его осуществления после второго пришествия Христа на Землю. Этот активизм, помноженный на секуляризованную христианскую идею и фанатичную веру в возможность реализации идеала, и обусловил политическую непримиримость якобинцев и большевиков, их стремление любой ценой осуществить идеал в реальной жизни общества.

В ходе обеих революций выдвинулись харизматические лидеры – фанатики сакрализованных ценностей, возник культ их личностей (во Франции – Робеспьера и Марата, в России – В.И.Ленина и И.В.Сталина). Революционеры внушали людям, что они – люди – становятся «смертными богами», великими героями, ниспровергателями старых идеалов, творцами нового мира и новых ценностей. Поэтому идеологами обеих революций политика была превращена в некое сакральное дело, служение провозглашенным высшим ценностям, а революция рассматривалась, по сути, как мистическое делание, имеющее мессианские цели. Народные массы при этом наделялись миссией Спасителя.

Таким образом, сакрализация революций обеспечила революционерам успех их дела, поскольку верующий всегда ждет от сакрального помощи и покровительства, верит и надеется на него. Тем самым, революционерам удалось уничтожить у людей страх путем укрепления веры в ценностные абсолюты.

Великие французскую и октябрьскую революции объединяет и то, что их инициаторы и активные деятели сами стали жертвами революционной стихии: террор, развязанный якобинцами против несогласных с их политикой, в итоге обернулся против них самих, а борьба за власть между различными фракциями в партии большевиков вылилась в массовые политические репрессии.

В обоих же случаях произошел и отказ от несбыточной мечты с той лишь разницей, что для этого потребовалось разное время: во Франции буржуазный «термидорианский переворот», покончивший с «левым» продолжением революции и диктатурой якобинцев, произошел через год и два месяца после ее установления, тогда как в России коммунистический социальный эксперимент большевиков растянулся на несколько десятилетий.

Объяснение этого различия, видимо, состоит в созвучности коммунистической идеи традициям коллективизма русской жизни, характерным особенно для крестьянства как главного социального слоя российского общества. Кроме того, тоталитарная система, построенная большевиками, соответствовала отсутствию демократических политический традиций в России, по крайней мере, начиная с Ивана Грозного. Демократические традиции древних городов Новгорода и Пскова с их властью народного вече не получили развития в эпоху становления централизованного российского государства и были окончательно уничтожены в годы опричнины. В результате в России возобладала авторитарно-деспотическая модель политической власти. Наконец, присущая массовому сознанию вера в монарха своеобразно трансформировалась в сакрализацию образа В.И.Ленина как основателя Советской власти, а затем и И.В.Сталина, провозгласившего себя продолжателем ленинского дела сначала в целях обоснования претензий на власть, а затем – укрепления своей единоличной власти.

Для России почти на всех этапах ее истории характерна «догоняющая» модель развития в экономике, политической сфере, социальных отношениях, духовной сфере. Европейский тип философствования и изобразительного искусства утвердились в России только в XVIII в. под влиянием западноевропейского Просвещения. Если западноевропейская философия эпохи буржуазных революций всемерно содействовала их наступлению, то почти вся русская философия второй половины XIX-начала XX вв. была по сути своей антибуржуазной. На первый план выдвигались не материальные, а духовные ценности, акцентировался не индивидуализм, а коллективизм, человек ориентировался на достижение высших духовных ценностей, нравственное самосовершенствование. В этом, с одной стороны, проявилась реакция русских интеллектуалов на известные антигуманные черты буржуазного общества, а с другой стороны, очевидно, сказался традиционализм и религиозность их сознания.

Таким образом, традиционализм, патернализм, религиозность российского общества, только со второй половины XIX в. начавшего сложный процесс перехода к индустриальному обществу, отсутствие глубоких демократических традиций в политической жизни страны, слабое осознание людьми необходимости личных прав и свобод обусловили глубокое проникновение коммунистической идеи в массовое сознание российского общества и способствовали, тем самым, длительному сохранению власти большевиков в нашей стране.

Имеется и еще одно различие между этими революциями. Если Великая революция рассматривается в современном французском обществе как славная страница истории страны, выведшая Францию, несмотря на все потрясения, на качественно новый этап развития, то отношение к Великой октябрьской революции в современном российском обществе крайне неоднозначно – от полного осуждения до открытой апологетики. Обе эти идейные позиции обусловлены не только конъюнктурными, идеологическими соображениями текущего политического момента, но, в большей степени, противоречивыми результатами господства в нашей стране советского строя как следствия этой революции.

Наконец, если во Франции идеи свободы, равенства и братства были популярны в массовом сознании и спустя почти 100 лет после Великой революции (достаточно вспомнить знаменитую Парижскую Коммуну 1871 г.), то в нашей стране сами же большевики очень сильно скомпрометировали те великие идеалы, в которые они верили, политической практикой их реализации. Воплощение ими в жизнь ценностных абсолютов обернулось возникновением тоталитарного режима как следствия глубокого расхождения утопического проекта переустройства общества с реальной действительностью.

Таким образом, величие революций во Франции и России заключается в том, что революционеры смогли увлечь народные массы, избрав в качестве лозунгов ценностные абсолюты, представляющие собой общечеловеческие ценности; при этом они были сакрализованы и выступали предметом веры, а не рационального осмысления. В этом же контексте следует рассматривать и культ личности лидеров этих революций, как носителей ценностных абсолютов.

Можно сказать, что якобинцы и большевики являлись величайшими идеалистами и в определенной степени даже романтиками своего времени в смысле безоговорочной веры и тех, и других в осуществимость великих идеалов революции. Однако эти идеалы оказались в той же великой степени несовместимости и противоречия с реальной жизнью, поскольку действительность зачастую оказывается совсем не такой, какой нам ее хотелось бы видеть.

И. В. Шабалин, г. Курган