Ценности сакрального и рационального в средневековой университетской юриспруденции

gsinchenko@rambler.ru

Будучи религией откровения, христианство исходит из сосредоточенности истины в священном тексте, который надо истолковать. Будучи авраамистской религией, оно разделяет ветхозаветную уверенность в субстанциальной «фонологичности» тварного мира, сотворенного по слову Божию. Все сущее предстает здесь символическим планом выражения замысла и воли Творца, тем самым также оказываясь своего рода книгой. Предначертанность и в то же время сокровенность смысла имплицируют концепцию познания как образования, а образования - как общения с Отцом и Учителем. Средневековое познание изначально структурируется в субъектно-субъектном формате, где сакральный диалог человека с Всевышним опосредствуется социальным аспектом общения мастера с подмастерьем, магистра со школяром согласно максиме docende discere, уча учиться. Поэтому «не наука формирует школу, а школа всем своим существом, именем и каждой буквой своего имени лепит науку» [1, 12].

Второй, рациональный полюс ценностных ориентаций приобретает отчетливость в пространстве «христианского мира» на рубеже XI-XII вв., однако имманентен его университетскому региону. Видимо, можно сказать, что конституирование этого полюса, а вместе с ним и биполярно-бидоминантной системы ценностей высокого Средневековья стало «мировоззренческой санкцией» университетской культуры, которая, в свою очередь, выступила субстанциальной формой такой системы.

Затянувшееся ожидание конца света перешло в свою противоположность. Бренный мир был ревальвирован, его обустройство признано богоугодным и, по мнению церкви, требующим пастырского водительства с ее стороны. Тем самым рациональность как принцип конституирования отношений человека с конечным, а отчасти и бесконечным, получила мировоззренческую легитимацию. В свою очередь, потребность в эффективной организации общественной жизни вывела на орбиту насущных интересов право. Однако в том состоянии, в котором оно вступило во второе тысячелетие по христианскому летоисчислению, для новой высокой роли право не годилось. Программа юридического ренессанса предполагала переоткрытие справедливости, заключенной в корпусе римской юридической литературы классического периода. В ней (главным образом - в Дигестах) первые университетские юристы-глоссаторы, начиная с Ирнерия, обнаружили ratio scripta, писаный разум, тонко разработанную дедуктивную систему, которая опирается на универсальные справедливые принципы. Точнее, система формировалась в ходе ее поиска, просто средневековые умы, «когда высказывали оригинальные мысли, старались это скрыть» [2, 402].

Правоведение разработало метод «открытия заново» - схоластический метод, разумеется, коль скоро речь идет о средневековой σχολά. Поверхностно мы видим схоластику такой, какой ее осветили первые рассветные лучи Просвещения перед взором Р.Декарта и Ф.Бэкона - «бесплодной монахиней», мертвенной паутиной пустых умствований. Однако до «мемориальной фазы» схоластика знала и зарю, и зенит. В зените же она служила «великим орудием научного прогресса, посредством которого формальная и универсальная логика анализирует понятия и строит силлогизмы. При помощи подобных приемов недостаточным и отрывочным классическим текстам сообщалась поразительная логическая стройность: это был своего рода шедевр искусства, в создании которого юристы приняли особо значительное участие» [3, 33].

Века высокого Средневековья посреди изобилия веры остро ощущали дефицит понимания. «Верю, чтобы понимать», - сформулировал свое кредо Ансельм из Аосты; «Ученики мои требовали от меня человеческих и философских доводов и того, что может быть понято, а не только высказано» [4, 274], - поведал в «Истории моих бедствий» выдающийся схоласт (включая в эту характеристику также буквальный смысл, «выдающийся преподаватель») Петр Абеляр. Оба, и не они одни - и схоласты, и диалектики, ибо если схоластика есть привлечение к религиозной догматике доводов разума, то диалектика служит его методом. С данной точки зрения, схоластика - это диалектика Средних веков. В свою очередь, диалектика в средневековой трактовке - это вышедшая из античной диалектики, пропитанная грамматикой и риторикой логика в качестве доказательного мышления посредством вскрытия и устранения противоречий. Добавляя сюда текстологический вектор христианского миросозерцания, подводим итог: схоластика, в ее методологическом ракурсе, является логикой в функции диалектического анализа авторитетных текстов.

Объективно логизация расшатывала веру, тем более, если понимать под подследней религию стихийной привычки и невежественного чувства. Субъективно же схоласты укрепляли богочеловеческую связь, утверждая своими приемами экзегезы способность разумной твари приблизиться к истинномыслию Творца сквозь речевые замутнения и смысловые лакуны мира книги и Книги как Мира. В этой фундаментальной установке глоссаторы-юристы и философы-схоласты полностью совпадали, особенно с учетом того, что справедливость априорно понималась как имманентная сторона Божества. Глоссаторство - схоластическая юриспруденция в той же мере, в какой схоластика - философское глоссаторство. Они представляют собой две ветви диалектической (логической) герменевтики, растущие из триединого ствола: онтологии сакрального слова, методологии рациональной аргументации, практики учения-учительства. И зазеленели ветви этого дерева тогда, когда питательные соки учения и изучения начали циркулировать по единому контуру universitas, охваченному «суперконтуром» двоичного сакрально-рационального ценностного кода культуры.

Литература:

1. Рабинович В. Л. Исповедь книгочея, который учил букве, а укреплял дух. - М., 1991.

2. Рассел Б. История западной философии. - Новосибирск, 1997.

3. Покровский И. А. История римского права. - М., 1917.

4. Абеляр П. История моих бедствий // Августин Аврелий. Исповедь. Абеляр П. История моих бедствий. - М., 1992.

Н.И.Стасюк, г. Минск ( Республика Беларусь)