Офицерская честь: аксиологический аспект

kph@kgsu.ru

Центральное место в системе моральных представлений офицерства всегда занимало понятие офицерской чести. «Обладать честью, во все времена, было признано необходимостью для офицерского кадра. При всех остальных хороших служебных качествах офицер не может быть терпим, если он неразборчив в добывании средств к жизни и марает мундир. Кто не может возвыситься до истинного понимания чести, тот пусть лучше откажется от звания офицера, необходимейшему и первому требованию которого он не удовлетворяет» [1, 21]. Кодекс офицерской чести призывал «ведать законы государственные и уставы воинские», быть «благородным гражданином и патриотом», сохранять верность Присяге и Знамени, «ни при каких обстоятельствах не допускать измены и предательства» и всецело следовать принципу «честь дороже жизни» [1].

Верность присяге имела первостепенное значение в офицерской среде. Военная присяга как торжественное обещание (клятва), даваемая каждым гражданином при вступлении в ряды вооружённых сил, существует в вооруженных силах большинства государств с глубокой древности. Содержание присяги и обряды её принятия отражают классовую сущность данного государства, его вооруженных сил, исторически сложившиеся традиции и обычаи того или иного народа. Нарушение офицерами присяги расценивалось как бесчестье и не могло быть терпимо в том обществе, в котором они вращались, какими бы соображениями нарушившие присягу ни руководствовались. Весьма характерно, что декабристы выбрали для своего выступления именно такой момент, когда прежняя присяга утратила силу, а новая еще не была принесена, а само выступление проходило формально под лозунгом предпочтения одной присяги, уже принятой (отрекшемуся Константину Павловичу), другой, которую еще предстояло принять. В ином случае сколько-нибудь массовое участие офицеров и солдат в этой акции было бы попросту невозможным [2, 267].

Офицер любых убеждений считал себя связанным присягой, так как она основывалась на ценностях и идеалах, от которых отступить для него было столь же немыслимо и позорно, как, например, проявить трусость на поле боя. Поэтому случаи нарушения присяги офицерами были единичны. Офицер мог делать какой-то политический выбор только в том случае, если присяга переставала действовать. А такое положение сложилось только в начале 1917 г.

В СССР присяга давалась каждым советским гражданином при вступлении в ряды Вооруженных Сил, выражала его готовность выполнять священный долг по защите Отечества в соответствии с требованиями Конституции СССР. Принятая в установленном порядке она становилась для военнослужащего законом на весь срок его военной службы, его ценностным ориентиром. После развала СССР в 1992 г. никого из старослужащих не заставляли приносить присягу новому государству, т.е. Российской Федерации. С правовой точки зрения, распад СССР освободил от присяги его военнослужащих. «Я клянусь …до последнего дыхания быть преданным своему народу, своей Советской Родине и Советскому правительству», - говорилось в присяге СССР. Присягали народу (в данном случае советскому) - единство и наличие которого обеспечивало такое государство, как СССР. Как только «умер» СССР, исчез и советский народ как единое целое.

Военные - самая большая сила в любом государстве, причем, под силой имеется в виду способность насильственными методами (оружием) добиваться своего, а военные, действующие в соответствии со своей присягой, сильны вдвойне. Присяга - это то, что направляет армию и в то же время то, что держит ее в узде, ибо она определяет лояльность солдата. Исходя из этого, каждое государство обязано было привести своих военных к своей присяге. Без этого нельзя рассчитывать на их лояльность. Военные, не связанные присягой (вернее связанные присягой другому государству), юридически могут делать все что угодно, если сочтут это необходимым для безопасности того государства, которому присягали (здесь и далее под присягой государству понимается присяга народу государства). Представьте себе, что Советская армия или ее часть расценила бы распад СССР как акт агрессии (внутренней или внешней), Беловежские соглашения - как преступные, а новые власти - как оккупационные или изменнические и начала бы «защищать» СССР уже после его распада.

В этой ситуации имел бы место механизм рассогласований, описанный B.C.Maгyном [3, 121,126]. Он весьма типичен для советского человека с его обусловленным тоталитарным типом общественных отношений «двойным стандартом», двоемыслием. Человек был вынужден демонстративно принимать и в какой-то мере разделять официальные идеологические нормы, но чаще всего не следовал им в своем реальном поведении. Главная особенность нормативных установок советского человека «состояла в том, что они никогда не могли быть исполнены, более того, эта неосуществимость была условием существования советских людей» [4, 30].

Другая сторона феномена двоемыслия заключалась в том, что внешне, демонстративно подчиняясь практически невыполнимым официальным нормам, военные вырабатывали свои собственные индивидуальные установки, служившие им реальным ориентиром поведения. Однако эти установки, например, морально-нравственные или культурные, сплошь и рядом расходились с требованиями системы - уже не столько официально декларируемыми, сколько принудительно навязываемыми, прежде всего с необходимостью беспрекословного подчинения власти и диктуемым ею «правилам игры». Такое диктуемое или вынужденное поведение - типичная для советского общества причина рассогласования жизненной позиции человека-индивида с поведенческими стандартами. Люди вполне сознательно «держат в уме» два параллельных и противоречащих друг другу ряда установок: одну, выражающую их собственные, индивидуальные представления о «правильном и справедливом», - их ценностные ориентации, другую - интериоризированные ими социальные требования, и в своих действиях руководствуются именно этими требованиями. Такое осознанное двоемыслие типично именно для военных [4, 39].

В рассматриваемом нами случае армия (в большинстве своем) преступила свои ценностные идеалы, так как выполнение воинского долга (присяги) свято для каждого. Долг есть диалектическое единство справедливости и призвания. То, из чего слагаются справедливость и призвание, в конечном счете разлагается на отдельные требования, которые налагает на себя человек как свободная личность. Военные РФ (того времени) находились в более «выгодной» ситуации, поскольку повторной присяги не давали и служили правоприемнице СССР. Что касается военнослужащих иных армий, то их от присяги СССР никто не освобождал (а должны были это сделать) и, по факту, их можно было судить за нарушение воинского долга (измену).

Военные не только не несли никаких обязательств перед новой властью, но аналогичные обязательства сохранялись у них и перед СССР. И в принципе онине только могли, но и обязаны были выступить на защиту Союза Нерушимого. Те люди, которые сохранили понятие «офицерская честь» и не могли по каким-то причинам уехать в Россию (Украина, Белоруссия и т.п.), положили в 1991-92 гг. рапорта на стол и стали гражданскими людьми, так как считали, что присяга, представляет не только юридический документ, но и моральное обязательство военного, прежде всего перед своей собственной совестью.

Как мы знаем, офицерская честь в свое время выросла из чести дворянской и во все времена составляла важнейшее духовное качество офицера. Советская власть эту честь уничтожила, уничтожив как впрямую носителей «предрассудков офицерской чести», так и идею общественного мнения и морали вообще, заменив их партийными нуждами текущего момента («морально только то, что служит интересам строительства коммунизма»). Было уничтожено и само старое офицерское сословие, и его привилегии - офицер сделался бесправным рабом начальства, а порой и добровольным холуем. Налицо конфликт между двумя ценностными системами и их субъектами: людьми, не изменившими своей советской присяге (не изменившими чести), и людьми, служащими «новой» буржуазной России, формально даже не присягнув ей.

После ухода в отставку офицеров советской школы, но оставшимся верными своим ценностям и идеалам, а это в основном был младший и средний офицерский состав, командные должности занимали военные, не отягощенные даже минимумом уважения к гражданским властям, ищущие лишь личную выгоду, почвой для чего стал милитаризм, являющийся особенностью русской национальной военной культуры. Милитаризм опирается на кастовый и культовый подход, на власть и веру, концентрирует в себе обычаи, представления и интересы, которые хотя и связаны с войнами и армиями, но не сводятся к удовлетворению военных потребностей. Армия, построенная на этих аморальных принципах, служит не защите Родины, а личным интересам военных.

Фатальной ошибкой может обернуться расчет на то, что Российская армия всегда хранила верность высшей власти – царской, советской и нынешней, а офицерство испытывает глубокое недоверие к политикам всех частей спектра, не только правым, но и левым, либералам в той же степени, что и националистам. Что, если армия вновь начнет диктовать свою волю высшей власти, как в феврале 1917-го г. (командующие фронтами тогда полагали, что отречение Николая II может восстановить порядок в армии), во имя сохранения привычной организации [5, 67], а причин для этого множество. Примером тому могут послужить события 1992 г., когда военные (в большинстве своем) преступили свои ценностные идеалы: забыли о своем моральном и патриотическом долге, а пошли на поводу своих личных интересов.

Литература:

1. Галкин А. Новый путь современного офицера. – М., 1996.

2. Волков С.В. Русский офицерский корпус. – М., 1993.

3. Магун B.C. Потребности и психология социальной деятельности личности. - Л., 1983.

4. Советский простой человек: Опыт социального портрета на рубеже 90-х годов. – М., 1993.

5. Гольц А. Главное препятствие военной реформы – российский милитаризм // Pro et contra. Т.8. - 2004. - № 3.

Н.Н.Вотинцева, г. Пермь