Б.С.Шалютин, г.Курган к вопросу о детерминизме, индетерминизме и движущих силах исторического процесса

Обсуждение заявленной в названии настоящего доклада проблемы в рамках социально-философских и философско-исторических текстов ведется обычно в терминах исторической необходимости, исторической закономерности, законов истории и т.п. Большинство специалистов в данной области не хотят обсуждать проблему соотношения детерминизма и индетерминизма в общефилософском, онтологическом контексте, сознательно или несознательно опасаясь увязнуть в этом вечном споре, не подступив к интересующей их проблематике. При этом «по умолчанию» не принимается лапласовский детерминизм, согласно которому предопределено все и абсолютно, в том числе каждое конкретное действие и даже мысль каждого человека.

Практически общепринято, что идея существования особых законов, которым подчиняется историческое развитие, начала складываться только в Новое время. Кто бы первым ни высказал эту идею на уровне фразы, реальную разработку она получила у Гегеля, Конта, Маркса и Милля, после которых – видимо, в особенности, благодаря Марксу – стала восприниматься как совершенно несомненная, банальная истина, чуть ли не аксиома. И хотя не все профессионалы разделяли эту позицию, и некоторые все чаще более или менее развернуто высказывались против нее, начало очередному этапу интенсивной дискуссии положил К.Поппер своими работами «Нищета историцизма» (1944) и «Открытое общество и его враги» (1945).

Поскольку одним из главных, если не главным, объектом критики в этих книгах был марксизм, разумеется, в СССР доступ к ним для большинства представителей социальной науки был блокирован. Но в 1992 году обе работы были изданы в России, сразу оказавшись в центре внимания. В настоящее время в отечественной философии встречаются разные, в том числе противоположные, позиции по проблеме. Так, согласно В.С.Барулину, «история закономерна, ибо она подчиняется объективной логике социальных преобразований» [1, 313], тогда как А.А.Ивин, утверждает «отсутствие законов исторического развития» [2, 118]. При этом А.А.Ивин в обоснование своей позиции практически полностью воспроизводит аргументацию К.Поппера.

Наличие разных, в том числе противоположных точек зрения – нормальное явление в философии. Проблема давняя, сложная и, конечно, долго будет оставаться в фокусе внимания. Однако стремление сторонников «отсутствия законов исторического развития» опереться на К.Поппера не может быть признано корректным. Задача, которую ставит перед собой К.Поппер лежит не в историко-онтологической, а в историко-эпистемологической области. Рассмотрим этот момент более подробно.

«Разве можем мы в ответ на вопрос, что уготовило будущее для человечества, услышать что-нибудь, помимо безответственного высказывания суеслова? Вот где возникает проблема метода общественных наук… Тщательное исследование этой проблемы привело меня к убеждению, что подобные безапелляционные исторические пророчества целиком находятся за пределами научного метода. Однако есть влиятельные социально-философские учения, придерживающиеся противоположной точки зрения… Они настаивают на том, что задача науки вообще состоит в том, чтобы делать предсказания, или, точнее, улучшать наши обыденные предсказания, строить для них более прочные основания, и что, в частности, задача общественных наук состоит в том, чтобы обеспечивать нас долгосрочными историческими предсказаниями. Они настаивают также на том, что уже открыли законы истории, позволяющие им пророчествовать о ходе истории. Множество социально-философских учений, придерживающихся подобных воззрений, я обозначил термином историцизм… В книге «The Poverty of Historicism» я попытался опровергнуть эти аргументы и показать, что, вопреки их кажущемуся правдоподобию, они основаны на полном непонимании сущности научного метода» [3, 31-32].

Приведенная цитата со всей ясностью показывает, что под историцизмом Поппер понимает вовсе не признание детерминированности исторического процесса, а утверждение о возможности общественных наук осуществлять долгосрочные исторические предсказания. Более того, Поппер радостно открещивается от историко-онтологического размышления по этому вопросу: «Поскольку я интересуюсь главным образом проблемой метода, меня радует то, что, обсуждая методологический аспект детерминизма, совершенно не обязательно входить в детали спора о его метафизическом аспекте» [4, 101].

Поскольку тема данного доклада историко-онтологическая, я не буду здесь разбирать попперовскую критику историцизма как не имеющую отношения к проблеме, хотя, на мой взгляд, уровень его аргументации побуждает продолжить словесную эквилибристику, введя словосочетание «The Poverty of Criticism». Замечу лишь, отчасти в оправдание А.А.Ивину и иже с ним, что Поппер сам из своей критики историцизма логически некорректно (поразительно для Поппера!) заключал: «Будущее зависит от нас, и над нами не довлеет никакая историческая необходимость» [3, 31], и даже более того: «Мы сможем стать хозяевами своей судьбы, только когда перестанем считать себя ее пророками» [3, 33]. Из того, что я не знаю некоей предопределенности, не следует ее фактическое отсутствие. Что касается последней фразы, то логики в ней примерно столько же, сколько в утверждении «Мы добьемся вечной жизни, когда перестанем считать себя смертными».

Между тем, думается, что против исторического детерминизма можно высказать гораздо более весомые аргументы. Прежде всего, они связаны с безусловно доминирующей сегодня трактовкой самой истории, самого исторического процесса. Исторический процесс понимается не просто как движение общества во времени, а как развитие, предполагающее эмерджентность, возникновение принципиально нового. Само понятие принципиально нового предполагает то, что это новое не является развертыванием некоей программы, заложенной в старом, то есть, что оно старым не предопределено. Таким образом, возникает дилемма: либо история, либо детерминизм. Если мы признаем историю, то мы не можем признавать историческую предопределенность. Если мы признаем предопределенность, мы вынуждены отказаться от истории в ее принятом сегодня понимании.

Разумеется, апелляция к некоему широко принятому сегодня взгляду не может служить достаточным логическим основанием чего бы то ни было. В то же время, здесь невозможно подробно разбирать древнейшую философскую проблему соотношения детерминизма и индетерминизма в ее общей форме. Поэтому ограничусь лишь указанием на общие метафизические рамки предлагаемого решения. Таковыми выступают революционные идеи о соотношении свободы и необходимости, высказанные Н.А.Бердяевым. Как известно, все попытки дедуцировать свободу из необходимости провалились, так как, в конечном счете, приводили к отрицанию свободы. У Бердяева же «учение о творческом развитии предполагает свободу как основу необходимости» [5, 366]. В порядке конкретизации можно сказать, что необходимость возникает как самоограничение свобод. Последняя формула есть общеизвестная социально-философская идея. Думается, что ее экстраполяция на фундаментальный онтологический уровень представляет собой единственную на сегодняшний день возможность непротиворечивого согласования подлинной свободы (не спинозистской, а предполагающей выбор) и необходимости. Гипотеза фундаментального онтологического индетерминизма создает общефилософское основание трактовки истории как эмерджентистского процесса, а принятие последней заставляет отказаться от идеи предопределенности истории.

В мировом процессе всегда (возможно, за исключением момента большого взрыва – это тема отдельного обсуждения) присутствует наряду с индетерминистским и детерминистское начало. Детерминизм есть определение будущего прошлым. Движение времени есть превращение неопределенности в определенность. Все, что обрело определенность, стало прошлым. Оно сохраняется в настоящем до поры, оказывая определяющее (о-пределивающее, о-граничивающее) влияние на будущее. Поскольку существует определенность, существует и предопределенность. Имманентное миру сосуществование определенности и неопределенности означает, применительно к теме, как минимум, индетерминизм будущего в некоторых границах.

Среди всего, возникающего в мировом процессе, огромное большинство появляется как бы по недоразумению и исчезает, едва успев (или даже толком не успев) возникнуть. Но наряду с ними формируются и устойчивые системы. Их устойчивость выражается в том, что они не рушатся под индетерминистскими энергетическими потоками. Структурно организованные процессы, поддерживающие их существование, энергетически сильнее случайных внешних возмущений, в силу чего канализируют эти энергетические потоки в собственных границах, выступая, таким образом, в качестве детерминирующих начал.

Обрисованная в предыдущем абзаце схема является общеонтологической. Она работает и в неживой природе, и в живой, вплоть до уровня высших животных, и в историческом процессе, разумеется, модифицируясь в ходе эволюции. Устойчивые социальные системы стабильно воспроизводят себя, определенным образом организуя энергию поведения человеческих индивидов. Причем в качестве главного механизма организации выступает комплекс ценностных абсолютов, который формируется в ходе истории таким образом, что осуществляемая им ценностная маркировка различных форм поведения обеспечивает самовоспроизводство общества. В той мере, в которой движение общества обеспечивает его самовоспроизводство, это движение обозначается термином «функционирование», а не «развитие», и здесь, разумеется, господствует детерминизм, но ни о какой истории говорить не приходится.

Принято считать, что в доиндустриальную эпоху доминировали так называемые традиционные общества, в которых всякое отклонение от сакрализованного образа жизни предков не допускалось. Такого рода социальная организация, действительно, эффективно обеспечивает существование общности в условиях стабильного внешнего мира. Здесь фактически история останавливается. Реальные общества, более или менее близкие к этой модели, - так называемые изоляты. Однако в действительности такие социальные организмы – исключения. Как правило, конкретные социальные единицы сосуществуют и конкурируют с себе подобными, включая самые жесткие формы конкуренции – на уничтожение. Все, что связано с обеспечением внешней безопасности – тактические и технические приемы, вооружения и т.п., – не может жестко консервироваться. Сосуществующие общества создают друг для друга ситуацию перманентного вызова и, следовательно, перманентного напряжения в поисках ответа. Не внутренние противоречия являются источниками развития (хотя на некоторых этапах и в некоторых ситуациях и они играют важную роль). Если использовать распространенную метафору организма, внутрисоциальные противоречия подобны противоречиям печени с почками, сердца с легкими и т.п. И хотя последние формулировки не являются биологически совершенно бессмысленными, ясно, что борьба между подсистемами внутри системы, хоть чуть-чуть выходящая за некие очень узкие границы, есть опаснейшая болезнь, грозящая гибелью.

Искры нового, образующие «пламенный мотор» человеческой истории, возникают на стыках человеческих обществ. Образующееся здесь напряжение мобилизует творческую энергию людей, в результате чего и создается нечто принципиально новое. А поскольку общество представляет собой систему с высоким уровнем целостности, изменения в одной подсистеме невозможны без изменений в других и в конечном счете во всем обществе. Происходит трансформация других форм и сфер деятельности, меняются субординационные и координационные отношения между ними. На определенном этапе возникает существенное несоответствие между комплексом ценностных абсолютов и изменившимся социальным содержанием.

Таким образом, уже само наличие ценности самосохранения социального целого в конкуренции с другими общностями, имманентной всякому конкретному обществу, порождает творческую активность людей, наполняющую социальную жизнь принципиально новым содержанием, которое в своей конкретности невыводимо из предыдущих состояний именно потому, что является результатом творчества, представляющего собой индетерминистский процесс.

Приведенный выше механизм ценностного стимулирования творческих изменений в обществе является атрибутивным любому обществу (возможно, кроме изолятов – исключений, исторических тупиков) и в этом смысле «минимальным». Однако наряду с ним возможны и другие ценностные стимулы, в том числе для многих современных обществ в этом качестве выступает внутриэкономическая конкуренция. Вопрос о возможной субординации такого рода инициирующих изменения ценностных начал не может иметь единого ответа для всех социальных организмов. Нам важно подчеркнуть, что такие начала всегда есть, и их работа в конечном счете приводит к масштабному противоречию ценностной маркировки форм поведения их объективной значимости, что влечет кризис социокультурного воспроизводства, порождающий период ценностного брожения.

Для общества такой период может занимать многие десятки, даже сотни, лет. Его содержанием является поиск новой системы основополагающих ценностей, ценностных абсолютов – адекватной изменившемуся социальному содержанию. Различные рождающиеся системы ценностных абсолютов конкурируют друг с другом. Они обычно выражают интересы различных слоев населения. Возникают и развертываются социальные конфликты, степень остроты которых зависит от различных исторических обстоятельств. В ходе всех этих процессов сами ценностные системы модифицируются и совершенствуются. И в конце концов, если общество не гибнет под внешним воздействием или не распадается, то выявляется система-победитель, которую в ее основном содержании принимает большинство населения. Это система, в наибольшей мере отвечающая изменившемуся социальному содержанию, что позволяет ей постепенно выводить общество из относительно хаотического состояния, выполняя тем самым свою структурирующую, системообразующую функцию. В ходе этого процесса происходит частичная ассимиляция содержания «проигравших» ценностных систем – в той мере, в которой между ними нет антагонизма. Тем самым вновь устанавливается соответствие системы ценностных абсолютов и остального содержания общественной жизни.

Исторический процесс в своей наиболее существенной составляющей представляет собой цепь переходов от одной системы ценностных абсолютов к другой [6]. Из представленной логики таких переходов понятно, что будущая ценностная система и, соответственно, тип будущего общества, никаким образом не предопределены предыдущим устойчивым состоянием. Причем не предопределены не в деталях, а в своем самом глубоком, системообразующем основании – ценностном ядре. Отсюда и следует, что история в своем основном содержании представляет собой по преимуществу индетерминистский процесс, и непредсказуема не в силу эпистемологических обстоятельств, а в силу своей онтологической непредопределенности.

В то же время, было бы неверно думать, что нельзя утверждать наличие вообще какой бы то ни было направленности исторического процесса. Дело в том, что при всем различии конкретных обществ, они несут в себе конституирующие характеристики социокультурного бытия, сформировавшиеся в антропосоциогенезе и сохраняющиеся до тех пор, пока сохраняется этот тип бытия. К их числу относятся, в первую очередь, творчество и сохранение его результатов в культуре. Таким образом, можно утверждать, что общей направленностью исторического процесса является обогащение культуры. Вопрос о том, дедуцируются ли из этой направленности более конкретные моменты, требует отдельного обсуждения. Но наличие этой направленности не противоречит тезису об индетерминистском характере истории уже потому, что содержание этого обогащения непредопределено и непредсказуемо.

Литература:

1. Барулин В. С. Социальная философия. - М., 2000.

2. Бердяев Н.И. Смысл творчества // Философия свободы. Смысл творчества. - М.,1989.

3. Ивин А.А. Философия истории. - М., 2000.

4. Поппер К.Р. Открытое общество и его враги. Т. 1: Чары Платона. - М., 1992.

5. Поппер К.Р. Открытое общество и его враги. Т. 2: Время лжепророков: Гегель, Маркс и другие оракулы. - М., 1992.

6. Шалютин Б.С. Исторический процесс как смена ценностных абсолютов // Философия ценностей: Материалы Российской конференции (г.Курган, 15-16 апреля 2004 г.). – Курган, 2004.