Е.Н.Костылев, г.Курган «сдерживающий» эффект культуры в развитиии человеческой популяции

Общепризнанным считается факт неуклонной положительной динамики численности населения планеты на протяжении последних 10 тыс. лет. Подобное явление бессмысленно искать среди природных популяций, которые находятся в динамическом равновесии с окружающей средой, а их «волны жизни» носят лишь циклический характер. Уникальность популяционной экологии человека и его биологии в целом обычно объясняется жизнедеятельностью человека в социокультурных условиях. Считается, что даже самых примитивных форм возникшей предкультуры и социальных отношений оказалось достаточным для начала грандиозного процесса подчинения этим новым закономерностям всего биологического в бытии человека. Процесс воспроизводства не остался в стороне, так что основные закономерности его оказалось невозможно объяснить исключительно с позиции экологии. В сложное уравнение, определяющее параметры воспроизводства нового поколения людей, добавилось сразу большое количество переменных – конкретные социокультурные условия.

В демографической науке отсутствует единое мнение о механизмах регуляции воспроизводства человеческой популяции. Нет единства и в определении приоритетных элементов культуры, оказывающих наиболее существенное влияние на развитие народонаселения. Нами предлагается рассматривать общую демографическую ситуацию как результирующую взаимодействия биологической составляющей процесса воспроизводства (в качестве таковой следует рассматривать отмеченное еще Ч.Дарвиным стремление всех живых организмов, в том числе и человека, к максимальной рождаемости) со всеми противоречивыми по своему демографическому эффекту элементами культуры, такими как экономика, уровень развития техники и технологий (в том числе медицинских), социальные и политические системы, урбанизация, войны, культурные архетипы, стереотипы поведения, обычаи, традиции и т.д.

Их противоречивость проявляется в неоднозначности оказываемого эффекта, сдерживающего или стимулирующего развитие численности человеческой популяции в том или ином социокультурном контексте. Ярким примером такого рода факторов является демографическая политика разных стран, геополитические и социальные интересы которых на практике могут реализовываться как в форме активной поддержки продуктивного прокреационного поведения населения, так и в разных формах его подавления, вплоть до принудительной стерилизации некоторых категорий граждан, т.е. лишения их физической способности осуществлять биологическое воспроизводство потомства.

Многие исследователи связывают возрастающие темпы роста народонаселения с развитием материального производства [1]. В этом подходе имеется рациональное зерно, поскольку первый значительный прирост населения был, действительно, обеспечен технико-технологическими достижениями неолитической революции, которая положила начало поэтапному преодолению лимитирующего воздействия экологических факторов. Однако, рождаемость во все времена существования человеческого общества оставалась сравнительно низкой относительно количества доступных ресурсов, хотя и неуклонно стремилась за этой возрастающей величиной [2, 96]. Поэтому многие исследователи утверждают невозможность установления прямой зависимости показателя рождаемости исключительно от ресурсов выживания, будь то природных или экономических, поскольку известны многочисленные примеры их несоответствия.

Необъяснимый с точки зрения экологии факт значительного разрыва между колоссальным количеством производимых для жизнеобеспечения ресурсов современного человечества и низкой интенсивностью репродуктивного поведения ряда групп населения, которым эти ресурсы доступны, на наш взгляд, объясняется усилением тенденции сдерживания роста численности популяции рядом культурных факторов. Безусловно, экономика, техника и технологии есть неотъемлемая часть культуры, оказывающая заметное влияние на биологическое воспроизводство человека (в наиболее широком смысле стимулирующее, поскольку определяет возможный его максимальный предел), но далеко не единственная. Исторически сложилось, что для развития количественных характеристик человеческой популяции не меньшее, а, может быть, и большее значение оказывали и оказывают стереотипы поведения, нормы, обычаи и традиции культуры, в особых условиях приобретающие сдерживающий демографический эффект.

Смысл социокультурного «сдерживающего» эффекта заключается в том, чтобы не дать численности населения приблизиться к уровню потребления энергии, вплотную примыкающего к значению асимптоты, определяемой правилом популяционного максимума, что означает для вида жесткую конкуренцию, голод и лишения. Суть этой тенденции заключается в том, что любые ресурсы (природные, экономические) всегда ограничены и чем меньшее число людей будет претендовать на некоторое их количество, тем большая часть достанется каждому из них. В природе бесполезно искать естественные механизмы, которые позволяли бы численности популяции вдруг остановиться на уровне развития, соответствующем «безбедному» существованию ограниченного числа особей. Поэтому те тяготы относительного перенаселения, которые, несомненно, не раз были испытаны нашими предками на практике, могли привести к тенденции его ограничения лишь теми или иными социокультурными факторами.

Практика «сдерживания», уходящая в далекое прошлое, прежде всего, была связана со специальной системой запретов, предписаний, традиций, ритуалов культуры, широко распространенной у разных народов, исключающих временно или в течение всей жизни из процесса размножения ту или иную группу людей. Складывающаяся социокультурная сфера управления размножением включала в себя всевозможные ритуалы, имеющие в большей или меньшей степени выраженное демографическое значение. Среди них наиболее распространенными являются ритуалы принятия родов, инициаций и начала половой жизни, погребения, обрядовых и селективных детоубийств и т.д. [2, 53].

Последние очевидно имели наиболее серьезные последствия для экологической структуры популяции, в частности ее половозрастной структуры, поскольку уничтожению подвергались преимущественно дети одного пола, чаще всего девочки, ритуальные убийства которых порой достигали 50% от общего числа рожденных детей, что, конечно же, значительно снижало репродуктивные возможности человеческой популяции. Отголоски этого периода истории можно обнаружить в современных обществах, в которых выработался стойкий культурно обусловленный спрос на рождение мальчиков. К ним относится, прежде всего, мусульманский мир с его религиозным учением о неравенстве полов, где рождение девочки рассматривается как большое несчастье для семьи и неизбежное зло [3, 23]. В настоящее время, когда появилась возможность оказывать влияние на выбор пола будущего ребенка методами биотехнологий (селективный аборт), эта ценность (спрос) рождения ребенка определенного пола для конкретных родителей, этносов, социальных классов получила возможность реализации на практике [4].

Не меньшее значение имела традиция, видимо, связанная с половыми производственными табу, табу на инцест, половую связь с кормящей женщиной и несовершеннолетними детьми [5] или традиция безбрачия католического духовенства, монашества во многих мировых религиях, требующая временного или постоянного отказа от репродуктивного поведения. Иногда такой культурно обусловленный запрет перерастал в физическую невозможность осуществлять естественное воспроизводство, как, например, у фанатично настроенных представителей секты скопцов в России XVIII века, которые ради уничтожения греховных плотских влечений подвергали себя кастрации.

Сама история развития многих религий мира отражает меняющиеся культурные интересы в отношении темпов воспроизводства населения. Жизненно важное интенсивное репродуктивное поведение предка человека в неолите еще сохранило свое значение для человека, поскольку частота мертворожденных детей и высокий уровень детской смертности оставались на довольно высоком уровне. Видимо, в этот период истории человек, хотя и не осознавал всю шаткость своего положения на эволюционной арене, все же придавал особую ценность воспроизводству рода. Отсюда возникновение своего рода привилегий женщины (устанавливается матриархальная родовая система), в том числе беременной женщины или кормящей матери.

Высокий статус женщины, дарующей жизнь (не только человеку, но и роду в целом), прочно укоренился в ранней человеческой культуре и особенно в религии. Мнение о существовании в неолите и даже в палеолите культа женского божества является довольно распространенным [6, 178]. В частности, об этом свидетельствуют многочисленные находки женских статуэток («фигуры Венеры»), изображающих обнаженных женщин, чаще всего с гипертрофированными половыми признаками или признаками беременности и грудного вскармливания, символизирующими природное плодородное начало. Эти археологические памятники представляют собой свидетельство существования и широкого распространения материнско-родового культа [7].

В целом, если попытаться оценить культурные последствия первобытной стратегии воспроизводства, отраженные в религии, то, прежде всего, следует отметить первенство возникновения образа богини-женщины. Представления о боге-мужчине возникли несколько позже, что, на наш взгляд, является результатом не только развития культуры и общественных отношений, но и косвенно характеризует изменения в стратегии воспроизводства, а именно возникновение разного рода социокультурных факторов, ограничивающих относительное перенаселение.

Однако еще длительное время во многих религиях родового общества и раннеклассовых обществ существовал образ богини, правда, уже не как олицетворение матери-прародительницы рода, а в качестве символа земледельческого плодородия (египетская богиня Исида, греческая Деметра, североамериканская «Старая женщина», зулусская небесная принцесса – богиня Номкубулвана, шумерийская богиня Итар, абхазская Даджа и т.д.). Более того, предполагается, что почитание христианской Богоматери было скопировано в IV веке с весьма распространенного в эллинистическо-римскую эпоху культа египетской богини Исиды [8, 536]. На наш взгляд, культурное долголетие этого образа является косвенным отражением доисторической стратегии воспроизводства человеческой популяции.

Анализ культурных архетипов и современной культуры позволяет выявить в культуре современного западноевропейского общества самоценность секса, совершенно не связанного с прокреацией, гедонистическая ценность которого в условиях сексуальной революции ХХ века приводит к появлению всевозможных его нерепродуктивных форм, с основной целью сексуального общения, получения удовольствия, зарабатывания денег и т.д. Наступление беременности и рождение ребенка становится абсолютно контролируемым и прогнозируемым процессом, к тому же культурно маловостребованным. Такая ситуация, когда сумма индивидуальных выборов людей, отказывающихся от рождения детей (или выбирающих снижение их числа), начинает оказывать заметное влияние на динамику воспроизводства в странах Западной Европы, возникает примерно со второй половины XVIII века [9, 96].

Именно на этот период приходится кризис средневекового традиционного матримониального поведения, предполагающего ранние браки, низкую долю внебрачных женщин и рождаемость, превышающую простое воспроизводство численности [2, 196]. Впервые возникнув во Франции, эта тенденция распространилась в других западноевропейских странах и странах Северной Америки и, сохранившись до настоящего времени, принимает форму одной из моделей воспроизводства населения, существенной чертой которой является неуклонное снижение либо стабилизация рождаемости на уровне, не обеспечивающем простого воспроизводства численности предыдущего поколения.

Причиной этого являются вовсе не природные или экономические лимитирующие факторы, поскольку речь идет об экономически развитых странах, а особенности культуры, социальных отношений, традиций религии и морали, повлиявших на решения европейцев в выборе поло-репродуктивного поведения. При этом влияние других сдерживающих факторов, таких как урбанизация, активное включение женщин в производство, расширение сферы женского образования, нельзя исключать из рассмотрения.