В.А.Алексеев, г. Курган Диалог с миром ислама в текстах Хорхе Луиса Борхеса

Патриарх-родоначальник глобальной постмодернистской культуры Хорхе Луис Борхес (1899 – 1986) ввёл в орбиту широкого интеллектуального интереса целый ряд «антикварных» историко-культурных тем. Особое место, среди них занимают его «раскопки» и исследования в области ориентальной философской и религиозной традиции. Не будучи профессиональным востоковедом, Борхес умел извлекать из трудов маститых ориенталистов и из переводов классических книг Востока жемчужины мудрости и любопытнейшие факты, нанизывая их на нить своих оригинальных культурологических и философских размышлений.

В творческом наследии Борхеса можно выделить три основных направления его интереса к Востоку: Китай, буддистский мир и мир ислама. В данной работе нас будет интересовать именно исламская тематика в текстах великого аргентинца, которая захватила его ум ещё в отроческом возрасте. Попытаемся определить поле диалогового общения текстов Борхеса со своеобычным (и, во многом не понимаемым, вернее сказать, превратно понимаемым, людьми западной культуры) миром ислама. Нынешний период «разведения мостов» межцивилизационного общения с мусульманским миром (в точном согласии с превентивной теорией С.Хантингтона) делает данную работу ещё и весьма актуальной.

С позиции библиотекаря-профессионала и, также исходя из богатейшего читательского опыта, Борхес неустанно напоминал о ценности знакомства с книгой-космосом мусульманского Востока – «Тысяча и одной ночью». Своё знакомство с ней Борхес начал в отроческие годы. Будучи билингвом (англо-испаноговорящим) с рождения, Борхес открывал для себя мир Востока через английскую библиотеку. «Снабжённый гигантским культурологическим комментарием семнадцатитомный перевод «Тысячи и одной ночи» Бертона стал одной из любимых книг Борхеса. Мысль о бесконечности и текучести культуры возникла у Борхеса – читателя арабских сказок» [1, 7]. В беседе с Антонио Каррисо в 1979 году он следующим образом определил местоположение в мировой литературе великого памятника арабской словесности: «Конечно, «Тысяча и одна ночь» принадлежит миру ислама, а ислам ведёт начало от Израиля. Стало быть, «Тысяча и одна ночь» каким-то образом продолжает Библию» [2, 421]. Немного далее, на пассаж о том, что «Тысяча и одна ночь» есть самый удивительный вклад исламских народов в человеческую культуру, Борхес замечает, что, по уровню вдохновения, истории Шахразады, несомненно, превосходят Коран. Наиболее полно об «Арабских ночах» (таково, принятое в англоязычном мире название этих сказок) аргентинский мастер высказался в публичной лекции 1977 года, вошедшей в книгу «Семь вечеров».

Борхес в этом выступлении прямо определяет свою цель – посильный вклад в диалог между Востоком и Западом [2, 65]. Человек западной культуры использует абстрактное понятие «Восток», чаще всего, сцепляя его с прилагательным «исламский». Вызвано это, по мысли лектора, прежде всего ассоциациями порождёнными «Тысячью и одной ночью»: «Она – первое, что приходит нам в голову; лишь потом мы вспоминаем о Марко Поло, отце Иоанне, о реках песках с золотыми рыбками. В первую очередь мы думаем об исламе» [2, 66-67]. Книга эта вместила в себя наследие многих народов и вклад тысяч сказителей-версификаторов. Её рамочная структура похожа на отражающиеся до бесконечности зеркала или сновидения внутри снов. Да и само название, подчёркивает Борхес, говорит о бесконечности этой книги. Она притягательна и человек, «погружаясь в эту книгу, может забыть о своей жалкой судьбе, может проникнуть в мир, полный образов-архетипов, наделённых в то же время индивидуальностью» [2, 68].

О мощи впечатления оказываемого «Тысячью и одной ночью» Борхес говорит в эссе о Карлейле. Именно читая «Арабские ночи» английский писатель задумал свою главную книгу «О героях»: «Его мысль перенеслась к пастушеским племенам Аравии, в темноте своей обожествлявшим колодцы и созвездья, пока рыжебородый человек силой не оторвал их от сна, внушив, будто нет Бога кроме Аллаха, и поведя в бой, конца которого не знает никто, а поле простирается от Пиренеев до Ганга. Что стало бы с арабами без Магомета?» [3, 472]. Плодотворность знакомства с шахразадовыми историями Борхес находит и в творчестве своих любимых писателей – Стивенсона и Честертона. Сам же Борхес итожит свои арабские штудии в поэтическом цикле «История ночи» (1977 г.). В своём программном стихотворении «Метафоры «Тысячи и одной ночи» вавилонский библиотекарь (как часто именовали аргентинского мэтра) соединяет в единую мозаику свои семидесятилетние размышления над магической книгой Востока:

В начале всех – метафора потока.

Бескрайняя вода. Живой хрусталь,

Хранящий заколдованные клады –

Исламское наследие, теперь

Тебе и мне доставшееся… [4, 220].

Далее скальпелем поэтической интуиции Борхес вычленяет ещё три опорных метафоры исследуемой книги: «метафора узора коврового» (иное название – метафора лабиринта), метафора сна и метафора времени. Три последних, наряду с темой зеркал, являются важнейшими в расшифровке творческого наследия и самого Хорхе Луиса Борхеса.

Великий строитель интеллектуальных лабиринтов Борхес был также и создателем особой методы находить из них выход, при этом выводя мысль читателя на новый уровень миропостижения. В рассказе «Приближение к Альмутасиму», построенном в форме рецензии на несуществующую книгу некоего Мира Бахадура Али, Борхес предлагает конспект романа-лабиринта. Герой романа (бомбейский студент-правовед), приняв за аксиому идею отражения высшего духа в низшем, отправляется на поиски неизвестного святого: «Где-то на земле есть человек, от которого этот свет исходит; где-то на земле есть человек тождественный этому свету». И студент решает посвятить свою жизнь поискам его» [5, 385]. Найденный после многолетних поисков святой Альмутасим получает от псевдо-автора романа аллегорическое истолкование, как символ Бога, наделяемый конкретными чертами в согласии с конфессиональными представлениями: «…чернокожий иудей из Кошина, рассказывая об Альмутасиме, говорит, что у него кожа тёмная; христианин описывает его стоящим на башне с распростёртыми объятиями; рыжий лама вспоминает, как он сидел, «подобно фигуре из жира яка, которую я слепил и которой поклонялся в монастыре Ташилхунпо» [5, 387].

Но главный символ рассказанной истории – в Искавшем и Нашедшем. Борхес, как рецензент своей же выдумки, обнаруживает близость этой аллегорической подкладки знаменитой суфийской поэме Фаридаддина Аттара «Беседа птиц». Поэма эта, в английском переводе Эдварда Фицджеральда, принадлежала к числу любимейших текстов Борхеса, к ней он обращался не раз в своих сочинениях. Птицы, пустившиеся в путь на поиски своего царя Симурга, преодолев семь долин-испытаний (в суфийской терминологии – стоянок) обретают Его в себе, в единстве достигнувших горы Каф тридцати, что на фарси и значит «симург». Заметим, что на русский язык этот шедевр мистической поэзии до сих пор не переводился, однако отечественный читатель знаком с конгениальной версией текста Аттара – поэмой «Язык птиц» Алишера Навои (к сожалению, оставшейся Борхесу неизвестной, в виду отсутствия её европейских переводов).

Образ Симурга всплывает и в одном из очерков Борхеса о Данте («Симург и орёл», 1948). Выдающийся аргентинский эрудит сопоставляет символы, рождённые с разницей в столетие великими поэтами-духовидцами: Аттаром и Данте. Символизация Бога в образе птицы имеет тысячелетние традиции (Данте, к примеру, отталкивался от древнеримской). Но для Борхеса образ Симурга «мощнее и истиннее Дантова образа» [2, 195-196]. Вообще такие культурные сопоставления один из фирменных приёмов Борхеса-эссеиста. Но, как замечает виднейший отечественный арабист Александр Игнатенко: «Он видел, что существует проблема культурных различий – при том, что удивительны совпадения тем и сюжетов, символов и парадигм» [6, 183].

Ещё одна архетипическая тема прозы и стихов Борхеса, тема зеркал, возникает в его «исламских» текстах. В новелле «Хаким из Мерва, красильщик в маске» (1935 г.) автор рассказывает об одном из поздних конкурентов пророка Мухаммада некоем Аль Моканне (первым европейским биографом которого, кстати, был сам Наполеон Бонапарт). Этот Пророк Под Покрывалом разработал оригинальное религиозное учение, некую перевёрнутую версию ислама, «с очевидными заимствованиями из гностической предыстории» [5, 282]. В сердцевину его построений встроена идея ужаса зеркал: «Земля, на которой мы живём, – это просто ошибка, неумелая пародия. Зеркала и деторождения отвратительны, ибо умножают и укрепляют эту ошибку» [5, 283]. Мысль Аль Моканны, в изложении Борхеса, в определённом смысле радикализует повеление Корана о запрете изображений. Возвращаясь к теме зеркал в одной из новелл сборника «Создатель» (1960 г.), автор «Хакима из Мерва» прямо соотносит запрет ислама на изображение живых существ и умножение вещей в зеркальных отражениях. Боясь раздвоиться герой новеллы даже возносит Богу и ангелу-хранителю молитвы – «не увидеть зеркал во сне» [7, 510]. В одной из миниатюр книги «Тайнопись» (1981 г.) Борхес-сновидец представляет такое самоумножение: «В одной из пустынь Ирана стоит невысокая каменная башня без дверей и окон. …В этом круглом застенке похожий на меня человек непонятными буквами пишет поэму о человеке, который в другом круглом застенке пишет поэму о человеке…» [2, 152].

В одном из совершеннейших своих творений, новелле «Поиски Аверроэса» (из сборника «Алеф», 1945 г.) Борхес размышляет о трудности, почти невозможности адекватного восприятия одной культуры в лоне другой. Герой новеллы Ибн Рушд, величайший средневековый комментатор Аристотеля, никак не может вникнуть в суть слов «трагедия» и «комедия», встретившихся ему на страницах «Поэтики». В тот же вечер он слушает рассказ купца побывавшего в стране Син (Китае) о некоем представлении, где люди изображали сценки из жизни. Но лишённый живого опыта зрителя, в виду отсутствия коранической санкции на искусство театра, Аверроэс понимает трудное место «Поэтики» Аристотеля чисто по-арабски: «Твёрдым, каллиграфически изящным почерком он добавил в рукописи следующие строчки: «Аристу … именует трагедией панегирики и комедией – сатиры и проклятия. Великолепные трагедии и комедии изобилуют на страницах Корана и в «Муаллакат» семи священных» [7, 276]. В конце новеллы Борхес указывает, что он «хотел бы описать процесс одного поражения», имея в виду поражения интеллекта, замкнутого в определённом времени, пространстве и традиции. Но и сам автор «Поисков» признаёт своё поражение: «Я почувствовал, что моё произведение насмехается надо мной. Почувствовал, что Аверроэс, стремившийся вообразить, что такое драма, не имея понятия о том, что такое театр, был не более смешон, чем я, стремящийся вообразить Авероэсса, не имея иного материала, кроме крох Ренана, Лейна и Асина Паласьоса» [7, 276-277].

Примером человека, сумевшего глубоко вникнуть в иную (исламскую) культуру и талантливо перевести мысль восточных мудрецов на язык западной культуры, для Борхеса был английский поэт и переводчик XIX века Эдвард Фицджеральд. Этот викторианский литератор «открыл» Англии и всему миру Омара Хайяма, а через это знакомство сумел понизить градус европейского высокомерия в оценке мусульманской культуры. Мудрец из Нишапура Омар Хайям для Борхеса - также пример широкоэрудированного вольнодумца, умевшего «интерпретировать наиболее пылкие места Корана в духе строжайшей ортодоксии, ибо всякий культурный человек – теолог, а чтобы стать им, необходимо уверовать» [8, 112-113]. Таким же культурологическим теологом был и Хорхе Луис Борхес. В эссе «Загадка Эдварда Фицджеральда» (1952 г.) он, следуя доктрине метемпсихоза, в кою, по некоторым сведениям, верил Омар Хайям, допускает возможность вселения души прославленного нишапурца в душу викторианского поэта. Но Борхес идёт в своём вольномыслии далее, отталкиваясь от хайямовско-фицджеральдовского «Рубайята», где всемирная история уподоблена спектаклю, задуманному, поставленному и созерцаемому Богом. Он замечает, что «такое наблюдение (терминологически именуемое «пантеизм») позволяет предположить, что англичанину удалось воссоздать перса. Поскольку оба, по сути, были Богом или случайным взглядом Бога» [8, 114]. Для Борхеса чудо, как эти двое разделённых семью столетиями, разностью характеров, дарований и интересов, людей становятся соавторами. И в этом чуде агностик Борхес зрит своё, культурологическое, доказательство Бога.

Оценку исламскому наследию в мировой культуре великий аргентинский книжник давал самую высокую. Мировая цивилизация без этого наследия не представима, а его влияние колоссально: «Бог с ней, Европою! Дары иные // Гигантский сон без края и без срока // Оставил обитателям Востока…// …И сон, который виделся тюрбанам // верней клинков завоевал Европу…» [7, 560]. Но ныне Запад видит не чарующие сказочные сны, а навязчивые кошмары.

Литература:

1. Петровский И.М. Феномен Борхеса // Борхес Х.Л. Письмена Бога. М., 1992. С. 7.

2. Борхес Х.Л. Собр. соч. Т. IV. Тайнопись. - СПб., 2000.

3. Борхес Х.Л. Оправдание вечности. - М., 1994.

4. Борхес Х.Л. Собр. соч. в 3 томах. Т. 3. - Рига, 1997.

5. Борхес Х.Л. Собр. соч. Т. I. - СПб., 2000.

6. Игнатенко А.А. Зеркало ислама. - М., 2004.

7. Борхес Х.Л. Собр. соч. Т. II. - СПб., 2000.

8. Борхес Х.Л. Письмена Бога. - М., 1992.

В.А.Апрелева, г. Нижневартовск