Наука как средство взаимного понимания народов

Наука – это один из элементов культуры как целостной органической системы. Она вступает в многообразные связи и отношения с другими элементами культуры (философией, религией, моралью и т.д.), испытывает на себе их влияние и, в свою очередь, воздействует определенным образом на них. Взаимодействие науки с другими элементами культуры существовало во всей истории общества. В эпоху античности знание о мире являлось не только частью философии, но и было пронизано этическим элементом. Для Сократа, например, нравственный человек – это знающий человек, а для Платона знание человека приближает его к богам, делает его более совершенным. Постижение истины – это движение к высшей ценности, к благу.

В Средние века знание также не являлось самоценностью. Познание оценивалось как достижение человеком совершенства, приближающего его к Богу. Даже познание природы рассматривалось как способ движения к Богу, поскольку явления природы для средневекового мыслителя – это только символы, посредством которых Бог о себе говорит.

Отношение к науке и научному познанию изменяется в культуре Нового времени. Возникает новый образ науки и формируется иной идеал научного знания. Научное знание в идеале должно быть объективным, общезначимым, точно воспроизводящим сущность явлений и процессов языком математики и подтверждаемым строгим экспериментальным методом. В этот период времени формируется взгляд на науку как нечто, независимое от нравственности, политики. Научное знание рассматривается как особая сфера человеческой деятельности, единственной целью которой является получение нового, истинного знания о мире. Правда, связь с философией не отрицается вплоть до ХIХ века, когда позитивизм отвергает полезность традиционной философии для науки, объявив о создании новой научной философии. Несмотря на то, что Ф.Бэкон высказывает мысль о практической пользе науки и научного знания, которое является условием его силы и основой для общественного прогресса, дальнейшая история науки и философии в течение нескольких веков эту идею в основном не признавала.

Существенно изменяется образ науки и понимание ее места в обществе в ХХ веке, особенно под влиянием развернувшейся научно-технической революции. Осознается, во-первых, тесная связь науки и производства. Философия обращает внимание на то, что это взаимодействие было различным в разные исторические периоды. Во-вторых, обнаружилось, что влияние науки на жизнь людей может быть не только положительным, ибо последствия использования достижений науки могут порождать и величайшее зло. Так, в середине ХХ века общество встретилось с угрозой самоуничтожения либо из-за применения новейших средств массового уничтожения, либо в результате негативного изменения экологии, которое порождает современный научно-технический прогресс.

Все это поставило вопрос о нравственной стороне научно-технического прогресса, об ответственности ученых перед обществом за развитие и использование их научных достижений. Вновь, как и в античности, встал вопрос о том, что знание и наука не могут находиться вне нравственности, что они не могут существовать независимо друг от друга. Ныне широко обсуждается вопрос о месте и значении науки как фактора культуры. В философии эта проблема вылилась в противостояние сциентизма и антисциентизма. Исследуется амбивалентное влияние науки на социальный процесс и возможное будущее человечества и вообще жизни на земле. Из сферы чисто теоретической эта проблема была перенесена в сферу социально-политическую и привела к появлению современных общественных движений «антиглобалистов», «зеленых» и т.д.; стал актуальным вопрос об экологическом и этическом контроле со стороны общества за развитием науки и ее применением на практике.

В условиях политических потрясений ХХ века обнаружилась еще одна социальная функция науки. Наука, как, оказалось, может и должна служить средством, объединяющим людей разных стран и разных культур. И эта ее функция наиболее важна в состоянии политического или иного вида конфронтаций. И ранее наука объединяла ученых разных стран и народов. Необходимость в тесном контакте между ними привела к созданию первых объединений в виде научных обществ, международных союзов (например, Лондонского Королевского общества в ХVII веке) и т.д. Однако ХХ век вносит в международные отношения новые реалии. Мир начинает делиться на враждебные части по идеологическим, а не только политическим основаниям. Так, например, Октябрь 1917 года привел к такому глобальному расколу в мировом сообществе. И в этих условиях наука показала, что она может служить некоторым средством преодоления, хотя бы и частичного, этого раскола. Советская Россия оказалась в политической и экономической изоляции. Даже ряд представителей науки на Западе считали, что нельзя иметь никаких отношений, а тем более чем-то помогать этой стране.

Однако здесь побеждает интернационалистский дух науки. Ряд ученых западных стран содействуют посланцу Советской России, чуждой вроде бы по духу западной цивилизации, и оказывают помощь А.Ф.Иоффе, с которым они раньше были лично знакомы и даже вместе работали над одними и теми же научными проблемами, в том, чтобы правительство их стран разрешило ему купить для своей страны так необходимую аппаратуру для научных институтов. Страна, находящаяся в условиях экономической разрухи и международной блокады, очень нуждалась в благоприятных результатах поездки организатора науки новой России. Многие западные ученые в эти годы оказали помощь российской науке и тем, что поделились с ней своими научными трудами, научной литературой, которая ряд лет не попадала в нашу страну и без знакомства, с которой успешная нормальная деятельность ученого невозможна.

Достаточно драматично складывалось положение науки и ученых в Германии после первой и второй мировых войн. Также по политическим и идеологическим причинам немецкие ученые оказались в изоляции, с ними не желали иметь каких-либо отношений ученые тех стран, с которыми Германия вела войну, которую она проиграла. История оставила свой след в жизни такого ученого как В.Гейзенберг, которому довелось пожить и в период первой мировой войны, ощутить на себе ее тяготы, входить в науку в период духовной изоляции Германии в послевоенный период. Эпизоды в его биографии, связанные с этим периодом, оставили глубокий след в его мировоззрение и заставили позднее задуматься над тем, какое влияние оказывает политика и культура страны на науку и ученых. Опыт жизни ученого в период второй мировой войны заставил Гейзенберга, человека далекого ранее от политики, задуматься над её ролью в обществе и обсуждать вопрос о соотношении науки и политики, о роли науки в преодолении непримиримости в области идеологии и формировании уважительного отношения к культурам других народов [1, 282-318].

Когда после окончания первой мировой войны была прорвана блокада научной изоляции Германии приездом в Геттинген Нильса Бора, великого ученого и гуманиста, то это вызвало такое воодушевление у его слушателей, съехавшихся в Геттинген из всех университетов Германии, что эти дни участники тех событий назвали «фестивалем Бора». Здесь впервые состоялось знакомство известного во всем мире датчанина и молодых студентов Мюнхенского университета, приехавших в Геттинген вместе со своим учителем Зоммерфельдом. Этими студентами были будущие лауреаты Нобелевской премии Вернер Гейзенберг и Вольфганг Паули, научная карьера которых во многом была обязана этой встрече.

В течение многих лет, вплоть до начала второй мировой войны, научная деятельность В.Гейзенберга была тесно связана с Копенгагеном, с той атмосферой, которая там царила и которая была создана личностью Н.Бора. Как позднее вспоминает Гейзенберг, в свой первый приезд в Копенгаген он был обескуражен тем неожиданным открытием, что наука собирает вместе молодых людей из разных стран, из разных культур. «Мне было так далеко, - вспоминает он, - до этих молодых физиков, съехавшихся со всех концов света! Большинство их них владело несколькими иностранными языками, тогда как я не мог разумно изъясняться ни на одном из них; они видели мир, разбирались в культуре, поэзии многих народов… и, главное, намного лучше меня знали современную атомную физику. У меня не было ни малейшей надежды быть принятым в такой круг. Тем не менее дружеские отношения завязывались быстро» [2, 48].

В Копенгагене в те же годы постоянно жили и работали ученые из разных стран (шведы и норвежцы, японцы и русские и т.д.), временно сменяя друг друга. Хозяин этого центра датской науки Н.Бор не ограничивал свое общение с молодыми людьми только обсуждением актуальных научных проблем, разработкой которых он занимался, включая в эту работу посланцев других стран. Он уделял много внимания тому, чтобы познакомить гостей с историей и культурой своей страны, а также узнать об особенностях жизни других стран, откуда прибыли его гости. Так, например, Гейзенберг с удовольствием вспоминает те счастливые для него дни, прожитые в Дании, когда во время пеших путешествий Бор рассказывал ему об истории своей страны, ее замков, знакомил с природой, рыбацкими поселками, мимо которых они проходили, об отношении древнего прошлого к циклу исландских саг и т.д. Самого же его интересовало, как жили немцы в период войны, как они к ней относились, почему они ее принимали с таким воодушевлением. Рассказывая о своих переживаниях в те годы, Гейзенберг начинает иначе смотреть на историю своей страны, по-новому оценивать пережитое [1, 174-186].

Занятие наукой происходило в постоянном контакте с учеными других стран. Дух, царивший в стенах института Н.Бора был таков, что он не только способствовал более успешному разрешению сложных научных вопросов, но и ярко показывал, что наука по своему существу интернациональна, что представители разных культур и народов могут успешно заниматься общим делом, а результаты их работы не зависят от их национальности.

Общение с посланцами других стран делало необходимым изучение иностранных языков (в первую очередь, английского и датского), что в свою очередь являлось толчком для знакомства с другой культурой, иным образом жизни и мышления. Выступая перед студентами Геттингенского университета после окончания второй мировой войны, Гейзенберг стремился показать новому поколению Германии, как важно преодоление национальных и расовых различий между народами. Вспоминая время, проведенное когда-то в Копенгагене, в особой атмосфере взаимного уважения и дружбы молодых ученых из разных стран, он говорил своим слушателям: «Для меня становилось все яснее, как мало значат национальные и расовые различия, когда общие усилия сосредотачиваются на трудной научной проблеме. Различия в образе мышления, которое так ясно сказывается в искусстве, казалось мне фактором, скорее обогащающим наши возможности, чем ослабляющим их» [2, 25].

И это говорилось молодым людям Германии, которые оказались жить в стране, переживающей последствия войны, которую страна проиграла. Как и поражение в первой мировой войне, события 40-х годов привели к разрушению тех идеалов, которыми немцы жили ранее. И теперь, как и тогда, считает Гейзенберг, перед молодыми немцами возникла необходимость выработки новых ценностных ориентиров в жизни. Ученый предлагает им путь науки, интернациональность которой позволяет выйти из идейно-нравственного тупика, в который завела народ пропаганда нацизма и крайнего национализма. В то же время, учитывая личный опыт жизни в условиях военного времени, когда он свою научную деятельность подчинил политическим задачам, Гейзенберг стремится ответить себе и своим слушателям, какой нравственный выбор приходится делать ученому как человеку и гражданину.

Когда народы были втянуты в военный конфликт и мировое сообщество раскололось на две военные части, единство научного сообщества также подверглось испытанию, главным образом, нравственному. Ученые всех стран оказались перед выбором: участвовать ли в разработке новых, более мощных средств массового уничтожения, помогая своей стране одержать военную победу, либо отказаться от такой работы, следуя интернационалистскому духу науки, сохраняя условия свободного обмена научной информацией, который исключался в условиях работы над проектами военного направления. Так, большинство ученых стран, вступивших в борьбу с фашистской Германией, с чувством особой ответственности включились в работу над созданием нового вида оружия – атомной бомбы. В тяжёлых условиях отечественной войны в эту работу включилось и большинство российских ученых.

Такой выбор должны были сделать ученые с мировым именем, оставшиеся в Германии, так как та выступила в качестве агрессора и объявила целью не только расширение ее территории, но и превращение других народов, объявленных неполноценными, в своих рабов. Свой выбор в тогдашней Германии должен был сделать и ученый, которого власть привлекала к решению военных задач. Для многих возможности такого выбора практически не существовало. Ученый с мировым именем все-таки имел некоторые возможности отказаться от участия в этом деле, но Гейзенберг этого не сделал. Свой выбор он объясняет тем, что его отказ от разработки военной программы (атомной бомбы) его народ воспринял бы как антипатриотический акт, как предательство, что отделило бы ученого (и науку) от народа [1, 286-287].

В годы второй мировой войны, таким образом, как будто бы потерпел поражение дух интернационализма в науке, ученые, которые когда-то были в близких дружественных отношениях, участвовали совместно в разработке научных проблем, оказались по разные стороны конфликтующих стран; исчез дух доверия и доброжелательности между ними. Оказалось, что не все зависит от воли и желания ученых, что истинно человеческие взаимоотношения внутри научного сообщества недостаточны, чтобы противостоять вражде между народами и предотвратить войну. Гейзенберг так об этом говорит своим молодым слушателям в 1947 году: «Когда разногласия между народами примирить невозможно, ученый вынужден, часто с болью в душе, делать выбор – отойти от своего народа или от друзей, с которыми он связан общей работой» [2, 29]. Этому немецкому ученому, возглавившему в фашистской Германии один из проектов по разработке атомного оружия после окончания второй мировой войны пришлось пережить негативное отношение к нему со стороны ученых, с которыми он ранее находился в близких дружественных отношениях. Например, его учитель и близкий когда-то друг Н.Бор до конца жизни полностью не простил ему работу в фашистской Германии.

Гейзенберг, размышляя над проблемой ответственности ученого и его отношения с политикой, сделал вывод о том, что влияние ученого и науки на политику никогда не было и не может быть значительным. Это он объясняет тем, что в науке занята небольшая группа людей, в то время как в политику всегда втянуты значительные массы народа, так что мнения ученых не доходят до этих масс, а потому не могут оказать на них значительного влияния. Однако, как оказалось, в этом вопросе Гейзенберг оказался не прав. Именно благодаря ученым человечество осознало ту угрозу, которую несет применение новых видов оружия, разработанных усилиями ученых.

Именно мнение ученых было воспринято широкими массами населения, привело к широким массовым выступлениям против применения атомного и химического оружия, оказало влияние и на самих политиков, что в конечном итоге привело к новой международной ситуации, когда были подписаны важные международные документы о запрете применения атомного оружия. Сами ученые осознали свою ответственность перед народом за использование результатов их науки. Они оценили те реальные возможности, которые есть у научного сообщества, чтобы противостоять угрозе самоуничтожения человечества. Создаются комитеты и общественные объединения, например, «Ученые в борьбе за мир», подписываются коллективные обращения и декларации, в которых указывается на эту угрозу. И сам Гейзенберг, несмотря на скептицизм в отношении влияния науки на политику, принял участие в ряде актов подобного рода.

Но в первые годы после окончания второй мировой войны он все же видел огромные возможности самой науки в преодолении вражды и недоверия людей разных стран друг к другу. Гейзенберг не сомневается в том, что наука содержит в себе внутренние возможности для объединения людей разной национальности и видел эту возможность в том, что наука по своему существу является объективной. Наука изучает мир, который существует независимо от людей и политики. Наука стремится познать этот мир, даже если она встречается с тем, чего она пока не может объяснить. «Даже в тех областях науки, в которых … мы обнаружили, что наше знание «парит над бездной пропастью», - говорит ученый, - достигнуто кристально ясное и окончательное упорядочение явлений. Это упорядочение так ясно и обладает такой силой убеждения, что ученые самых разных народов и рас, воспринимают его как несомненную основу всего дальнейшего развития мышления и познания» [2, 32]. И несмотря на то, что уверенность в возможностях науки окончательно решать, что правильно и что ложно, во второй половине ХХ века была значительно поколеблена, ученый прав в том, что ученые всех стран всегда имели и имеют дело с одним миром, который они должны познавать общими усилиями; что научная истина не должна быть окрашена национальными или какими-то идеологическими красками, не должна зависеть от них. Но главное, что ныне привнесла наука в сознание народных масс, это то, что мы все живем в одном мире, у нас один дом – Земля, что мы либо вместе погибнем, либо выживем совместными усилиями и наука должна найти средства решения этой проблемы.

Литература:

1. Гейзенберг В. Философия и физика. Часть и целое. - М., 1989.

2. Гейзенберг В. Шаги за горизонт. - М., 1987

А.В.Бычков, г. Курск