Глава 12. Смиренный разум и непокорная вера. Случай Иова

247

устоявшихся формах коммуникации, терпит крах, столкнувшись с непредсказуемостью природы и изощренностью рефлексии. Лишь разум способен убедить человека в его ограниченности. Именно разум побуждает страдающего человека к смирению, ука­зывает путь от договора к служению. Разум превращает веру из формы органической встроенности в реальность в форму согла­сия с упрямым бытием. Так на смену непокорной вере приходит «сервильный» — смиренный, послушный, раболепный — разум, и наука становится на века служанкой теологии, чтобы потом осво­бодиться от нее благодаря вере в объективную закономерность бытия.

Глава 13. Дэвид Юм. Парадоксы познания1

Анализ взглядов Юма имеет ключевое значение для эпистемологических проблем (природа знания и сознания, каузальности, индукции, соотноше­ние натурализма и скептицизма), широко обсуждающихся в современной аналитической философии. Удивительным образом Юм оказывается на­столько актуальным, что некоторые авторы не только рассматривают его как провозвестника неклассической теории познания, но и находят в нем пост­модернистские мотивы. В связи с марксистско-ленинской критикой взгля­дов Юма позитивная переоценка идей философа, его новая рецепция обра­зуют существенный момент в самоопределении российской философии.

Актуальность Юма

В мае 2011 г. англо-американская философская обществен­ность отметила 300-летие со дня рождения Дэвида Юма². Данное событие дало хороший повод для обращения к этой классической фигуре, а также для обсуждения той роли, которую играют идеи шотландского философа в современной эпистемологии³.

Вероятно, нелишне напомнить то примечательное обстоятель­ство, которое делает подобное обсуждение особенно актуальным: особенности рецепции юмовских идей в России во многом предо­пределили положение российской философии в мировом фило­софском пространстве XXI в. Это отдельная и непростая историко-философская тема⁴, однако в самом общем виде ситуацию можно охарактеризовать следующим образом. В России XVIII — первой половины XIX в. были встречены с определенным интересом эти­ческие и социально-политические взгляды Юма, и в этом смысле российская образованная публика повторила путь британской, для которой «Трактат» первоначально остался тайной за семью печатя-

¹ Журнальный вариант см.: Касавин И.Т. Дэвид Юм: парадоксы познания // Вопросы философии. 2011. № 3.

² Дэвид Юм (David Hume) родился 7 мая (26 апреля по старому стилю) 1711 г. в Эдинбурге, Шотландия, умер 25 августа 1776 г. там же.

³ В Москве 15-17 ноября 2011 г. прошла представительная международная конференция «Дэвид Юм и современная философия» (см.: Эпистемология и фи­лософия науки. 2012. № 2).

⁴ См.: Artemieva T.V., Mikeshin M.I. David Hume in Russia // The Reception of David Hume in Europe. L., 2005.

Глава 13. Дэвид Юм. Парадоксы познания

249

ми. Лишь ближе к концу XIX в. обнаружился сдвиг интереса к юмовской теории познания и сознания, зафиксированный даже чуть ранее в оригинальной интерпретации М.А. Бакунина. «Если б Кант поверил современнику своему Юму, утверждавшему ему на­перекор и совершенно сообразно с истиной, что мнимо априори­стические формы сознания не что иное, как продукты бесчислен­ного множества бессознательных или позабытых нами впечатле­ний и опытов...он непротивупоставилбы идеальный мир сознания действительному миру вещей, не разделил бы их искусственною пропастью и, разумеется, догадался бы, что между явлением и вещью в себе нет и не может быть разницы», — писал он'. Можно согла­ситься с мнением, что в дальнейшем «почти все сколь бы то ни было значимые российские мыслители второй половины XIX — начала XX в. так или иначе включали великого шотландского мыслителя в сферу своих интересов и размышлений. Прежде всего их интересо­вали юмовский эмпиризм и трактовка причинности»². Все это про­исходило на фоне мощного влияния идей позитивизма. Ясно, что В.И. Ульянов-Ленин в своем «Материализме и эмпириокритициз­ме» (1908) шел в русле этого интереса, задав ему такой вектор, кото­рый практически поставил идеи Юма под запрет для всех ортодок­сально мыслящих марксистов. Стоит ли удивляться тому, что ряд глубоких исследований остался практически неизвестным россий­скому читателю?³. Отсюда и постоянное сдерживание всех попы­ток ассимиляции в российском марксизме ведущих англо-амери­канских эпистемологических тенденций XX в., в той или иной мере инспирированных идеями Юма (исключение делалось лишь для представителей «научного материализма» и реализма — наиболее слабых в философском отношении).

Знание vs реальность

В.И. Ульянов-Ленин был достаточно проницательным, чтобы понять: главная проблема Юма, которая почти не нашла отклика у

¹ Бакунин М.А. Философия. Социология. Политика. М, 1989. С. 128.

² Артемьева Т.В., Бажанов В.А., Микешин М.И. Рецепция британской социаль­но-философской мысли в России XVIII-XIX вв. СПб., 2006. С. 48.

³ Например, никогда не переиздававшаяся книга: Шпет Г.Г. (Шпетт). Пробле­ма причинности у Юма и Канта. Киев, 1907.

250

Раздел П. История познания: принципы и примеры

его современников, озабоченных, как обычно, моральными и экономическими проблемами, это вопрос о природе знания. От­вет на него служит предпосылкой рассмотрения других, более частных задач, и показательно, что однозначностью такой ответ не отличается. В нем явственно проявляется свойственная фило­софскому мышлению амбивалентность¹, и тем самым Юм весьма резко проблематизирует эпистемологические темы, заставляя чи­тателя не просто усваивать постановки вопросов и их решения, но идти по пути их самостоятельного осмысления.

Что обнаруживает в индивидуальном сознании рефлексирую­щий эпистемолог Юма? В наличии только два типа феноменов -впечатления и идеи. Первые отличаются силой и живостью, они первичны, это подлинная реальность сознания, но знанием их не назовешь, потому что у них как бы нет объекта, или источника, пе­реход от которого к впечатлениям мог бы трактоваться как про­цесс познания. В сознании, конечно же, нет внешнего мира как независимой от сознания реальности, и его роль выполняют впе­чатления. А что же идеи? Они представляют собой ослабленные копии впечатлений или их комбинации. Копирование и комби­нирование впечатлений может быть представлено как познава­тельный процесс, но только чисто аналитического свойства, по­скольку самая сложная идея должна быть в принципе разложима на совокупность впечатлений, иначе она объявляется ложной, ил­люзорной, фантастической (Бог, единство личности, кентавр, треугольный квадрат и т.п.).

Отсюда следует, что знание (идеи) никогда не содержит ничего нового по сравнению с впечатлениями, а следовательно, говорить о процессе познания как о переходе от незнания к знанию, о при­ращении знания невозможно. Если человек приобретает новые впечатления, то они возникают в сознании необъяснимо, как бы ниоткуда, а их копирование и комбинирование ничего принципи­ально нового не дает. Не считать же ослабление впечатления при­знаком познания! Таким образом, впечатления не являются зна­нием по своему источнику, а идеи не соответствуют критерию знания по содержанию и развитию. И другого вывода не прихо-

' Проблему амбивалентности философских учений последнее время специаль­но разрабатывает Т.Н. Ойзерман (см.: Амбивалентность философской критики // Вопросы философии. 2010. № 3).